Трусишка

— Успокойся, истеричка. Я просто хочу поговорить.

В её серых глазах — испуг. Ресницы дрожат. Губы поджаты.

— Мне не о чем с тобой разговаривать, — Лиза нервно сдёргивает очки с носа и цепляет их за верхнюю пуговку тонкой блузки.

— К несчастью, есть.

Демонстративно качаю головой и натягиваю ехидную ухмылочку. Она нервно переступает с ноги на ногу. Чистые кроссовки чавкают в весенней грязи, и я чувствую странное удовлетворение, глядя на коричневые пятна на белых гольфиках.

Мне определённо нравится дразнить Лизу. Уже не помню, почему мы поссорились… Но, впервые за те восемь лет, что мы подначиваем друг друга, она перешла негласную черту, которая была проведена в нашем противостоянии — настучала классухе о моих косяках. А та — моему отцу.

Отец орал на меня так, что соседи чуть полицию не вызвали. Давно не чувствовал себя таким… беспомощным? Как в детстве, когда тупил во время занятий танцами. Не могу оставить это просто так. Нужно проучить эту трусишку.

Лиза скрещивает руки на груди и вздёргивает подбородок:

— Ну и что тебе от меня нужно?

— Ты зачем классухе рассказала, что мы с пацанами в кабинет информатики бегаем играть?

— А ничего, что это запрещено, Саш? — вскидывается она. — Ты весь класс подставляешь перед проверкой из отдела образования! Я переживаю вообще-то за… — она осекается, отводя взгляд.

— Да плевать мне на отдел образования, — говорю я, закатывая глаза. — А про то, что я с Ленкой целовался ты зачем рассказала?

— Это было отвратительно.

— Завидуешь ей что ли?

— Чему завидовать-то? — фыркает она, упирая руки в бока. — Что она облизывает хамоватую пепельницу?

— Да. И ей это нравится.

— Ты ужасен.

— Я хотя бы не очкастая трусишка, которая стучит на своих одноклассников.

И всё-таки мне нравится её бесить. Но сегодня я придумал кое-что повеселее.

— Знаешь что? — голосок Лизы дрожит. — Пошёл ты. Придурок.

Она толкает меня в плечо, но я не даю ей уйти. Поднимает взгляд, зло утирая слёзы рукавом:

— Чего тебе ещё?

Светло-пшеничная прядь выпадает из-за уха, и она нервно поправляет её.

Воротничок рубашки душит меня липким отвращением к самому себе, но я тут же отбрасываю это чувство. Забираю её очки и засовываю себе в карман пиджака, чтобы не сломать. Лиза поспешно застёгивает пуговку на блузке, глядя на меня снизу вверх:

— Отдай.

— Я подумаю над твоим поведением.

И, подняв за её бёдра, закидываю себе на плечо. Думал, что она потяжелее, кстати, с её-то… кхм… формами.

Лиза испуганно охает. Я чувствую, что она дрожит всем телом. Кажется, я её действительно перепугал до полусмерти… не то, что бы это было слишком сложно. Она — трусишка, каких ещё поискать.

— Даже не мечтай, — говорю я, перекладывая её поудобнее. — Ничего плохого я с тобой делать не буду.

Придерживая Лизу, я неспешно иду в сторону старого квартала. Изрисованные, потрескавшиеся панельки с пустыми провалами окон, заколоченные подъезды, со стороны промзоны терпко воняет хлоркой и нечистотами химзавод Прогресс. Дежурно, без интереса лает собака на проходной.

— Особняк князя Старицкого на Купеческом переулке, — говорю я менторским тоном, — это раздолбанный к чёртовой матери памятник архитектуры середины девятнадцатого века. Несмотря на то, что он представляет историческую ценность, администрация Серославля не спешит его восстанавливать.

— Что ты задумал?

— Говорят, — игнорирую я её слова, — что после того, как отступающие белогвардейцы расстреляли всех Старицких за связь с красными, в особняке водятся привидения. Например, молодой княжны Елизаветы. Согласно легенде, её собственный жених, князь Воронцов, выстрелил ей в сердце, и теперь она воет по ночам, распугивая прохожих. Слышала эту историю?

Она не отвечает.

— Конечно, слышала, — продолжаю я. — У особняка есть два не замурованных выхода. Главный, который выходит на Купеческий переулок, и проход для слуг во дворе. Чтобы добраться от него до главного, нужно пройти через весь особняк. А ты — трусишка.

Лиза тяжело дышит. Руки её безвольно висят. Прямо у меня под ухом бешено колотится её сердечко. Сама она мягкая, уютно тёплая, до меня доносится лёгкий цветочный аромат её духов.

Может, оставить эту дуру в покое? Хотя… поздно. Она вяло трепыхается, и я легонько хлопаю её по бедру:

— Потерпи чуть-чуть. Почти пришли.

Мрачная, обсыпавшаяся арка старого квартала отрезает нас от унылого бетона потрескавшихся панелек. Разросшаяся сирень закрывает проход, и я осторожно отодвигаю ветви, чтобы Лизу не хлестануло.

Но даже аромат сирени и весеннее солнце не перебивает особенную атмосферу этого места. Воздух тут застоявшийся и густой, словно ветер боится застрять среди этих развалин. Веет странной, потусторонней прохладой. Тускло-красные стены из обсыпавшегося кирпича давят со всех сторон, заставляя озираться на каждый шорох. Даже яркие краски граффити тут кажутся серыми, выцветшими, хотя в этот двор-колодец почти не проникает солнце. Шаги возвращаются гулким эхом, словно за нами кто-то идёт.

По спине бегают мурашки. Хоть мы и лазали с парнями тут тысячу раз, а всё равно не покидает это жутковатое ощущение чуждости. Как-то я видел, что местные пацаны закинули детский трёхколёсный велосипедик в окно второго этажа, а затем издевались над отцом мальчика, который побоялся входить в особняк.

На самом деле, понимаю этого мужика. Сам особняк до сих пор внушает. Конечно, от былого величия осталась лишь жалкая тень: куски лепнины, выложенные камнем дорожки, тонущие в траве и чахлых лужицах, тёмные провалы пустых окон. Покосившаяся рама с разбитым стеклом покачивается, выдавая заунывную скрипучую ноту, от которой даже у меня волосы дыбом.

Жутковатое местечко. Надо будет местным киношникам подсказать локацию для фильма ужасов.

Лиза на моём плече глубоко вздыхает, но продолжает хранить гордое молчание. Судя по тому, что мне в спину упираются локти, она скрестила руки на груди. Вот ведь упёртая. Боится, а всё равно строит из себя недотрогу. Быть может, поняла, что я не собираюсь причинять ей боль? Я запру её внутри, минут десять послушаю всхлипы и выпущу. Будет орать — придётся выпустить раньше, а не то на Купеческом переулке появится новая легенда о призраке-истеричке.

Лиза Миртл. Злобный дух из подворотни.

Из окон бального зала раздаётся гулкий хлопок. Звук странный, резкий, словно выстрел. Лиза вздрагивает всем телом и напряжённо цепляется за мою спину:

— Саша…

— Да чё ты начинаешь? — беззаботно отмахиваюсь я, хотя в груди всё же зреет нехорошее предчувствие. — Ну упал кирпич, и что?

— А если на меня кирпич упадёт?

Вообще-то Лиза права. Особняк сто лет стоит заброшенный. Даже не особо суеверные большевики не приспособили его под что-нибудь типа музея. А это о чём-то говорит, верно?

— Не упадёт, — решительно говорю я, и Лиза тихонько вздыхает. — Сто лет особняк стоял — ещё сто лет простоит. При царях-то на века строили.

Тёмное пятно на крыше привлекает моё внимание. На потрескавшейся, выгоревшей черепице откуда-то появилась крупная, угольно-чёрная птица. Она хмуро косится на нас большим блестящим глазом. Это ворон что ли? Раньше его там не было… или я просто не замечал? Плевать, пусть смотрит. Будет хотя бы один свидетель Лизкиного позора.

Затаскиваю Лизу по старым ступеням, чувствуя спиной колючее внимание немигающего вороньего глаза. Толкаю дверь, но та не поддаётся. Вообще. Словно с тех пор, как мы последний раз лазали сюда, её кто-то намертво приварил. Позеленевшая от времени ручка неприятно холодит ладонь. Ворон насмешливо каркает, и я против воли вздрагиваю от неожиданности.

— Что, силёнок маловато? — усмехается Лиза, но я-то чувствую, что её вновь начинает едва заметно потряхивать.

Выдохнув, я резко наваливаюсь на дверь, и та с визгливым скрипом всё же поддаётся. Внутри темно и сыро, в нос тут же бьёт кислый запах гниющих листьев и плесени. С лестницы, что ведёт на второй этаж, на деревянные ступени сухо сыплется пыль. Тускло поблёскивают мутные бутылки из тёмно-зелёного стекла.

Тёмная арка напоминает мне зубастую пасть неведомого монстра. Я прикрываю за собой дверь, и мы с Лизой остаёмся наедине в вязкой, глухой темноте. Щебетание птиц резко обрывается, словно кто-то поставил его на паузу. Лишь сверху, из окон второго этажа, льётся серый, тусклый свет, словно за окном наступили сумерки.

Лизино сердечко отчаянно колотится. В давящей тишине её испуганное дыхание кажется оглушительным. Я прокашливаюсь, чтобы сбросить напряжение, и она втягивает голову в плечи, словно от удара.

— Конечная станция — дом с привидениями, — декламирую я, опуская Лизу на угрюмо скрипнувший пол. Осторожно поправляю на ней сбившуюся блузку. — Автобус дальше не идёт. С вас — пятьдесят рублей.

Шлёп!

Щека вспыхивает от удара. Во рту тут же появляется металлический привкус. Лиза морщится и растирает ушибленную руку, в глазах — холодная ярость.

— Наличными, или по карте?

— Ты совсем придурок, да? — шипит она, а ноздри её гневно раздуваются. — Выпусти меня! Сейчас же! Иначе мой отец…

— Ага, — флегматично отвечаю я, языком ощупывая опухшую губу. — Завтра выпущу.

Шлёп!

Вторая щека взрывается болью. От неожиданности чуть не прикусываю язык. Поморщившись, хватаю Лизу за запястье. Она молча дёргает рукой, поджав губы.

— Будешь меня бесить — вернусь послезавтра, — говорю я нарочито спокойно, потирая шрам на ударенной щеке. — Тебя тут никто не найдёт. Можешь орать, сколько хочешь.

На самом деле, преувеличиваю. Нас не раз и не два гонял сторож гаражного кооператива неподалёку, да и собачники из не расселённых панелек нет-нет, да и заглядывают в небольшой яблоневый сад, чтобы их слюнявые чихуахуа погадили, приобщаясь к классической архитектуре девятнадцатого века.

— Ты не посмеешь, — голос Лизы сбивается на фальцет, уши и шея покрываются красными пятнами. — Т-ты не сделаешь этого, Саша.

— Угу, — киваю я, растирая щёку. — Будешь знать, как стучать классухе. Увидимся завтра.

Я разжимаю пальцы, и Лиза от неожиданности оседает на ступени, с мерзким шорохом прокатив по доскам пустую бутылку. Шагаю к двери и толкаю её. И…

Ничего. Вместо деревянной двери меня встречает гладкий, холодный камень, на котором тщательно нарисована дверь. Даже ручки нет.

Так. Спокойно. Рубашка тут же прилипает к спине. Я глубоко вздыхаю, утирая холодный пот. В ушах звенит тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием Лизы.

— Что, забыл, в какую сторону открывается дверь? — ехидно усмехается она, скрещивая руки под грудью.

Пытается быть сильной и независимой. Но я-то вижу, что у неё все волоски на руках дыбом встали.

— Типа того… — говорю я, с трудом скрывая нарастающую панику.

Лиза тут же испуганно вскакивает с места:

— Что случилось?

— Дверь пропала.

— Дверь… что? — недоверчиво хмыкает она, отстраняя меня в сторону. — Ты прикалываешься? Я тебе что, последние мозги… стоп, реально, где дверь? — она недоумённо поворачивается ко мне. — Ты куда её дел?

— Я?

— А кто ещё-то? Я её не трогала!

Действительно. Логика железная.

Лиза выглядит так потерянно, словно она получила тройку вместо привычной пятерки. Ноготки её едва слышно скрипят о гладкий камень. Взгляд бесцельно блуждает по стене, а лицо медленно бледнеет.

Нужно валить отсюда. У особняка есть центральный выход. Чтобы до него добраться, нужно… нужно… На долю секунды паника становится нестерпимой. Я до рези зажмуриваюсь, чувствуя жжение под веками. Отпускает. Вспоминаю. Нужно пройти через коридор второго этажа на главную лестницу и спуститься вниз.

Похоже на план. Нет смысла торчать тут.

Утираю выступившие слёзы и оборачиваюсь. Лиза сидит на корточках, прислонившись к бывшей двери спиной и уткнувшись в сложенные ладони. Плечи её подрагивают.

Ну вот. Хотел послушать, как она плачет — получи, распишись. Идиот, блин. Не надо было сюда лезть.

— Лиз, — с трудом сдерживаю дрожь в голосе. — Идём.

Она едва слышно всхлипывает и поднимает на меня покрасневшие глаза:

— Это ты виноват.

Да. Даже не поспоришь.

— Идём, — повторяю я чуть громче, протягивая ей руку.

— Никуда я с тобой не пойду. Придурок.

— Мне что, опять тебя нести?

Пыхтит, как потревоженная ежиха, не поднимая взгляда. Впрочем, может, чёрт с ней? Пусть помучается. Разве я не этого хотел?

— Ну и сиди тут. Одна. В темноте. Я ухожу.

Нет. Я не этого хотел. Делаю шаг в сторону лестницы, зная, что всё равно не смогу уйти. Совесть не позволит. Одно дело — разыграть заучку, пусть и жёстко, другое — бросить человека хрен знает где на произвол судьбы.

Ещё шаг. Ступенька едва ощутимо проседает, и пустая бутылка скатывается, утыкаясь мне в подошву. Откуда-то сверху доносится странный, глухой звон, и я против воли прикрываю глаза. В ту же секунду в мою ладонь впиваются Лизины ноготки, а запах её цветочных духов разгоняет затхлый воздух.

— Отлично. Идём.

Лиза смотрит на меня своими большими серыми глазами, едва заметно втянув голову в плечи. Я вижу, как тяжело вздымается её грудь, как мокрая прядь прилипла ко лбу, а на шее и груди — красные пятна. Чего-то не хватает… А, точно. Вынимаю из кармана очки и протягиваю ей:

— Без них ты выглядишь более милой. Но я не хочу, чтобы ты спотыкалась о каждую сломанную доску. Провалишься ещё куда-нибудь, и вытаскивай тебя потом.

Она густо краснеет, но очки всё-таки берёт:

— Придурок.

— Пожалуйста, — киваю я, и она закатывает глаза.

Лестница поскрипывает под нашими ногами. Каждый раз, когда я спотыкаюсь об очередную бутылку или оступаюсь в темноте, Лиза испуганно стискивает мою ладонь. И это… приятно? Странное ощущение. Раньше я как-то не придавал значения таким простым жестам.

Спустя пару бесконечных минут подъём кончается, и мы оказываемся на втором этаже. Перед нами — длинный коридор, упирающийся в закрытую дверь в холл. Слева и справа от него — ещё закрытые и заколоченные двери. Первым делом я подхожу к окну, от которого ощутимо веет прохладой.

— Чертовщина какая-то… — бормочет Лиза, отпуская мои пальцы. — Ты тоже это видишь?

— К сожалению — да.

За окном словно текстуры не прогрузились. Вокруг разливается грёбаное нихрена, без конца, края и горизонта. Унылый серый свет выжигает мозги. Гниющие листья на подоконнике и вовсе стали почти монохромными, а осколки стёкол выцвели.

— Может, попробуем? — Лиза неуверенно кивает за окно, расправляя скатанные рукава тоненькой блузки.

— Дамы вперёд.

Она молчит ещё секунду, задумчиво хмурясь, а затем коротко вздыхает, застёгивая все пуговки до самого горла:

— Пошли отсюда. Меня сейчас стошнит от этого зрелища. Оно… безнадёжное.

— Безнадёжное — подходящее слово.

— Чуть менее безнадёжное, чем твои оценки по… кхм… всему?

Поворачиваюсь и вижу, что она улыбается уголками губ. Даже завидую немного тому, как быстро она собралась.

— Надеюсь, у главного выхода нас не ждёт то же самое. Хотя вряд ли, — усмехаюсь я. — Чёртовы чихуахуа нагадили в саду за эти сто лет так, что это совершенно точно просочилось сквозь все реальности и измерения.

Лиза осторожно берёт меня за рукав:

— Знаешь, Саша, что объединяет твоё чувство юмора и этот прекрасный пейзаж за окном? — Я недоумённо кошусь на неё: — Их нет.

Едва сдерживаю смешок, и Лиза довольно хмыкает.

— Пошли уже, юмористка.

Коридор перед нами тонет в темноте. Я достаю из кармана телефон, заранее предчувствуя, что связь отсутствует. Впрочем, реальность оказывается более прозаичной — он просто-напросто не включается.

— Придётся идти без фонарика, — говорю я тихо. — Коридор прямой, так что не заблудимся. Будь рядом.

Лиза нервно кивает. Её пальчики впиваются мне в плечо. Холодные, бр-р-р. Замёрзла что ли? Стаскиваю с себя пиджак и передаю ей:

— Попробуй в следующий раз одеваться по погоде.

Лиза фыркает, но пиджак всё же принимает.

— Совесть замучила, да?

Я поправляю рубашку. Потусторонняя прохлада липнет к коже.

— Если ты заболеешь, мне будет некого бесить.

Уверенно шагаю в коридор. В ту же секунду на его противоположной стороне раздаётся ржавый, визгливый скрип, словно кого-то давно не смазывал педали на велосипеде. Лиза ныряет ко мне за спину, выглядывая из-за плеча:

— Что там, что там?..

— Ничего. Пока что.

Я делаю ещё один шаг, и половицы ощутимо проседают. Шаг. Капает вода. В носу свербит от вековой пыли. Шаг. Скрип половиц. Пыль горчит на языке. Шаг, ещё шаг. Тишина давит. Хочется покричать, чтобы просто убедиться в наличии слуха. Шаг, шаг, шаг. Из-за приоткрытой двери слева на потёртые половицы льётся всё тот же серый свет. Я осторожно заглядываю туда, и вижу… такой же коридор, как и наш? Какого…

Бум! Дверь захлопывается, обдав меня облаком пыли. Лиза ойкает и ныряет мне за спину, ноготки её царапают плечо.

— Тьфу ты, дешёвые скримеры, — фыркаю я, чудом сдержав дрожь в голосе. Не хватало только перед Лизкой опозориться: — Давай, трусишка, не тормозим.

Лиза коротко угукает, а затем вновь стискивает мою ладонь в своих потеплевших пальчиках.

Снова шагаю вперёд. Половицы скрипят и прогибаются. Приоткрытые двери давят серым светом. Мы проходим метр, два… десять, двадцать? Такое чувство, будто мы уже давно должны пройти особняк насквозь. А большая двустворчатая дверь в конце коридора даже не приближается.

— Саша! — Лиза сжимает мою ладонь, и в голосе её звенит паника. — Смотри! Откуда он там взялся?

Я оборачиваюсь и вижу…

— Велосипед?

Трёхколёсный детский велосипедик стоит там, откуда мы пришли. Серый свет из окна выхватывает его тускло-ржавые педали, облупившуюся синюю краску на раме и блестящий новый звоночек на пустом руле без ручек. На потёртом сидении — большой чёрный ворон.

— Твою налево… — говорю я, ускоряя шаг. — Давай-ка побыстрее. Знаю я, откуда он взялся…

Ворон каркает. Взлетает, подняв тучу пыли. Велосипедик оглушительно дзынькает, колёса его принимаются крутиться, как у гоночной машины. Скрип покрышек и надрывный звон разносится по коридору.

— Бежим!

Кидаюсь в ближайшую открытую дверь. Она пытается захлопнуться, но я плечом вышибаю её. Петли скрежещут. Быстро оборачиваюсь: пол под колёсами велосипеда с чудовищным грохотом проваливается в серую пустоту, стены трескаются. Лиза жмурится и втягивает голову в плечи.

Коридор впереди такой же, как и сзади. Двери хлопают, отрезая нам путь. Лиза тяжело дышит, но пальцы не отпускает. Проход в конце издевательски распахивается, отдаляясь с каждым нашим шагом.

— Я… не… могу… — пыхтит Лиза.

— Можешь, — рычу я.

Дзынь!

Велосипедик со скрипом врезается в косяк за нашей спиной, и вновь нацеливается. Ныряем в ближайшую открытую дверь и бежим дальше. Двери, двери, двери… Закрытые… Открытые… Доски скрипят. Стены пляшут: то смыкаются, то расширяются… Сердце бухает где-то в горле…

Дзынь! Звон бьёт по ушам так, что ноют зубы. Ладони мокрые, пальцы Лизы скользят, ноготки впиваются в тыльную сторону ладони.

— Налево!

Поворачиваем в новый коридор и… взлетаем? Нет, падаем на потолок. Воздух вышибает от удара. Под веками вспыхивают звёздочки. Ладони обдираются. Лиза плюхается на меня, шипя от боли:

— Физика… для вас… какая-то шутка?..

— К чёрту физику! Бежим! — вскакиваю я, хватая Лизу за руку.

Дзынь! Дзынь!

Велосипедик как ни в чём ни бывало прыгает на стену, оставляя за собой чёрные, горелые следы. Мы кидаемся к противоположной, в первый попавшийся дверной проём. Выбиваю его плечом, и вновь проваливаюсь куда-то вверх. Падаю на пол, перекатываюсь. Лиза со стоном шлёпается на надрывно взвизгнувшие доски.

— Вставай! Скорее!

Велосипед со скрипом тормозит напротив двери. Издевательски замирает, словно примеряющийся к прыжку хищник. Звоночек зловеще поблёскивает. Я подхватываю Лизу под руку, помогая встать.

— Я… не… — стонет она. — Брось меня…

Дзынь! Велик отпрыгивает от стены и со скрежетом проваливается в нашу дверь. Заслоняю Лизу, широко расставив руки:

— Лиза, беги!

Я слышу, как она всхлипывает, но её шаги и пыхтение удаляются. Дышать нечем. В висках стучит кровь.

Дзынь! Велосипед начинает раскручивать колёса, и доски под ним хрустят.

— Ты! Не! Пройдёшь! — ору я.

Из-под половиц струится серый свет. Пахнет гнилым деревом и чем-то кислым. Велосипед срывается с места. Но я встречаю его пинком куда-то в район руля. Дзынь… жалобный, надрывный — и велик отлетает в угол, заваливаясь на бок. Звоночек описывает широкую дугу и падает на пол. Велик пытается подняться, дёргая передним колесом. Хватаю звоночек — пальцы обжигает потусторонним холодом — и швыряю его в стену.

Дзынь…

Он разваливается на две части. Пружинка упруго выстреливает и проваливается между половицами. Велик со странным, жутким полустоном-полускипом за замирает, колесо медленно перестаёт крутиться. Крышка звоночка ещё пару секунд качается на месте с сухим стуком, и наконец застывает, погружая коридор в вязкую, густую тишину.

— Саша? Он… ну… ты…

— Да… порядок, — хриплю я, поворачиваясь к Лизе.

Она стоит в больших дверях. Ободранная, дышит тяжело, коленки сбиты, белые гольфики в грязи и крови. Вскидывает руку и показывает велосипедику средний палец:

— Да чтоб на тебе до конца жизни курьеры катались! Вдесятером! Я никогда в жизни так не бегала!

— Теперь на каждый велосипед будешь святой водой брызгать? — вздыхаю я, смахивая пот.

Лиза шмыгает носом и вытирает лицо рукавом.

— Придурок… — бормочет она, сдерживая нервные смешки. — Мы чуть не умерли, а ты шутки свои идиотские шутишь!

Я отряхиваю разодранные штанины и иду к ней.

— Ну а что, плакать что ли?

Лиза демонстративно закатывает глаза, но всё же протягивает мне руку. Пиджак на ней сбит, верхние пуговицы блузки расстёгнуты, пожалуй, чуть больше приличного, а щёки её покрываются румянцем.

— Если ты думаешь, что я тебя простила после всего этого — даже не надейся, — бурчит она, пряча взгляд.

— Больно нужно, — фыркаю я.

Дверь, через которую мы только что вошли, пропадает на моих глазах, становясь рисунком. Пф-ф-ф, после побега от велосипеда-убийцы — вообще фигня.

— Саш, — подаёт голос Лиза. — Это то, о чем я думаю?

Оборачиваюсь. И вижу знакомый коридор второго этажа с обвалившимся полом. Тут и там торчат доски, двери распахнуты или выворочены, из дверных проёмов и дыр в полу льётся серый свет. Петли сиротливо поскрипывают, словно их колышет невидимый ветер. Воняет пылью, грязью и чем-то гниловатым.

— К сожалению, да, — киваю я. — Нам туда не пройти. Если только ты не умеешь летать.

— И что нам делать? — в голос Лизы скользит обречённость. — Тут есть ещё проход.

— Есть. Через бальный зал на третьем этаже.

— Ладно, пинатель велосипедиков, — говорит она, оправляя юбку, — идём. У меня ещё уроки не деланы.

— Кто о чём, а заучка — об уроках, — фыркаю я, протягивая ей руку.

— Сложно не думать об уроках, когда твой отец — заведующий районным отделом образования, — отвечает Лиза, принимая её. — Кстати, если бы ты меня сегодня бросил, то с завтрашнего дня тебя бы не взяли ни в одну школу Серославля. Даже платно.

Твою ж налево… Так это… Я последние девять лет был на волосок от вылета из школы? Сердце пропускает удар, в горле поднимается ком.

— То есть, погоди, Лиз, — хмурюсь я. — Ты меня все эти годы прикрывала?

Лиза внезапно снова краснеет и выдёргивает свои пальцы из моей руки:

— Скажешь тоже, — бубнит она, убирая руки в карманы моего пиджака. — Слышал анекдот про Неуловимого Джо?

— Не-а, — хмыкаю я, догоняя её.

— Приходит как-то ковбой в бар, — говорит Лиза, поднимаясь на первую ступеньку. — А на улице за его спиной какой-то придурок бегает, в воздух стреляет и орёт: “Не поймаете, не поймаете!”

Я хмыкаю и поднимаюсь вслед за ней.

— В одну сторону пробежал, в другую, — продолжает Лиза. — Ну ковбой и спрашивает у бармена, типа, что это за придурок.

— Ну и что это за придурок?

— “Это — Неуловимый Джо”, — отвечает бармен. “Он что, настолько крут, что его никто поймать не может?” — спрашивает ковбой. “Да не, — отвечает бармен. — Просто этот идиот никому нафиг не нужен”.

Хихикая, она скрывается на третьем этаже, а я застываю на последних ступеньках, как будто меня шарахнуло током. То есть, меня никто никогда не замечал? Даже Лиза? Я насмехался над ней, а она просто надеялась, что я повзрослею?

Я — придурок. Малолетний дебил, как говорит один известный переводчик. Лиза права.

— Эй, Джо, — вновь заглядывает на лестницу она. — Идём, не бойся. Тут никого нет.

— Это моя реплика, — выдавливаю я, и она вновь принимается звонко хихикать. Протягивает мне руку, но я игнорирую её и поднимаюсь сам.

— Ты что, обиделся?

Скорее, у меня случился… этот, как его… кризис короче. Не каждый день твоя жизнь переворачивается с ног на голову.

— Нет, — вру я.

Лиза вновь хихикает, но и у меня настроение отлипает от днища. Почему-то наблюдать за тем, как она смеётся — куда комфортнее, чем если бы она снова начала плакать. Я выдыхаю и качаю головой:

— Давай уже покончим с этим. Жрать хочу.

Коридор перед бальным залом встречает нас оглушительной, звенящей тишиной. Ни ветра за окном, ни капающей воды. Лиза храбрится: она шумно набирает воздух в грудь и решительно шагает к двери. Даже скрип пола затихает перед её смелостью.

Резко дёргает ручку двери на себя и… та остаётся у неё в ладошке. Я прячу ухмылку. Лиза виновато смотрит на меня, с независимым видом запихивая ручку в карман пиджака:

— А ты говоришь, при царях на века строили.

— Просто у тебя слишком много энтузиазма, — говорю я с усмешкой. — Ты полегче давай. Мало ли что там за дверью.

— Ага, — вздыхает она. — Я уже ничему не удивлюсь.

Я берусь за вторую ручку и осторожно тяну на себя скрипучую дверь. Полоска тёплого света падает на Лизино лицо, и она округляет глаза:

— Закрой! — пищит она, и я тут же захлопываю дверь.

— Что ты там увидела?

Лиза смотрит на меня странным взглядом:

— Саш… Ты помнишь, почему мы с тобой поссорились?

— Эм-м-м… нет? — говорю я, потирая шрам на щеке.

Лиза недоверчиво качает головой.

— Я иногда не помню, что я делал вчера. А ты спрашиваешь о том, что случилось десять лет назад.

— Восемь.

— О да, это всё меняет, — закатываю глаза я, и Лиза морщится.

— Наша классная руководительница поставила нас в пару на танцах, — говорит она. — Ты рассхохотался и сказал, что никогда в жизни не будешь танцевать с этой неуклюжей очкастой заучкой.

Чувствую, что щёки и уши предательски вспыхивают:

— Я правда так сказал?

— А я тебя на обеде в отместку вилкой в щёку ткнула. Дура, — продолжает она тихо. — Хорошо, что папа все замял.

Оу.

А вот это я, кажется, вспоминаю. Пухленькая девочка с пшеничным хвостиком. Серые глаза, прикрытые очками в толстой оправе. Тычок… Кажется, она сама перепугалась больше, чем я. Зато теперь понятно, почему её из школы не выгнали. Быть может, потому-то я её и невзлюбил?

— Вспомнил, да?

— Типа того. Так к чему ты это? — говорю я, привычно потирая шрам на щеке.

— К тому, — в голос её проникают торжественные нотки, — что тебе придётся сегодня танцевать с неуклюжей очкастой заучкой. Или пробиваться силой. Не думаю, что они нас пропустят.

Она приоткрывает дверь в зал. Сквозь щёлку я вижу, что внутри, под дрожащим светом свечей, вальсируют нарядные пары: девушки в пышных платьях и строгие юноши в военных мундирах. За столами чинно сидят седые мужчины. Откуда-то льётся чарующая, смутно знакомая музыка.

— Твою налево… я через окно выйду, пожалуй.

— Саша! — Лиза зло захлопывает дверь и скрещивает руки под грудью.

— Я ненавижу танцы.

— Раньше ты их любил.

— А потом мне стукнуло восемь. И ты ткнула меня вилкой. Хорошо, что не в глаз.

— Мне не с кем танцевать на выпускном. Из-за тебя.

— А я-то тут причём? Это я виноват, что от тебя все шарахаются?

— Ты можешь не унижать меня хотя бы пару минут?

— Да кому хоть ты нужна? Истеричка очкастая.

Лиза хочет что-то сказать, но со вздохом отводит взгляд, сдёргивая очки. На щеке остаётся грязная полоска, и я с трудом подавляю в себе желание стереть её.

— Бесишь, — наконец, говорит Лиза упавшим голосом. — Ну и чёрт с тобой. Сиди тут один. В темноте. Придурок упёртый.

Она приоткрывает дверь. Тёплый свет выхватывает её серые глаза, пухлые губы, выпавшую прядь, грязную блузку, гольфики со следами крови, тонкие запястья, пыльную полоску на щеке. И вот только тут я понимаю, что…

— Чёрт. Мне.

Лиза недоумённо оборачивается, чуть склонив голову:

— А? Что ты сказал?

Мне правда придётся повторить это? Твою ж налево… Хочется постучаться лбом о стену, закрыть глаза и проспать пару тысячелетий, пока она не забудет то, что я сейчас скажу:

— Мне. Ты мне нужна.

Лиза смотрит на меня долгим, странным взглядом. Губы её едва заметно дрожат. Глаза рассматривают меня с ног до головы так, словно она меня увидела впервые. Звуки вальса то нарастают, то затихают. От лестницы тянет прохладой. Наконец, она опускает взгляд и бормочет:

— Очень смешно, Саш.

И резко захлопывает дверь. Я остаюсь один в коридоре, полном серости и тишины. В груди жжёт непривычная боль, словно я только что совершил самую большую глупость в своей жизни.

Ну и что я сделал не так? То, что я последние восемь лет делал не так — я понял, а сейчас-то что? Рывком открываю дверь. Врываюсь внутрь. Едва не сбиваю парочку призраков, но те словно и не замечают меня, продолжая медленно, торжественно вальсировать. Рыскаю взглядом. Платья, мундиры, пышные причёски, пустые взгляды…

Ага, вот она. Стыдливо застёгивает блузку негнущимися пальцами. Уши и шея покрываются красными пятнами. Рядом с ней стоит молодой темноволосый офицер в мундире с эполетами. На бедре его — револьвер.

— Юная леди, позвольте пригласить вас на танец, пока моя невеста прихоращивается, — слышу я его глубокий голос. Лиза прячет взгляд. Меня пробирает неожиданная… ревность? Втискиваюсь между Лизой и ним и рычу, заглядывая в его тёмные, почти чёрные глаза:

— Это моя юная леди. И никакой чёртов призрак её у меня не уведёт. Я понятно объясняю?

Призрак оглядывает меня презрительным взглядом, но всё же делает шажок назад, прислоняя руку к груди:

— Извольте откланяться. Но я это запомню, юноша.

— Ага, катись уже, — бурчу я, разворачиваясь к ошарашенной Лизе. — Мало своей невесты что ли?

Лиза сдёргивает очки и принимается их протирать краешком блузки, отчего верхняя пуговка снова расстёгивается.

— Чего тебе? — бормочет она смущённо. — Пришёл сказать ещё какую-нибудь чушь?

Склоняю голову, манерно протягивая ей руку. Она фыркает:

— Думаешь, это смешно, да?

— Я не танцевал десять лет…

— Восемь.

— Да хоть тридцать восемь, не перебивай, — хмыкаю я, не опуская руку. — Так что, если я сегодня опозорюсь — ты будешь единственной, кто это увидит. Призраки не считаются.

Лиза смотрит на меня странным, изучающим взглядом. Чуть хмурится.

— Я не шучу, — говорю я. — Отсюда я без тебя не выйду.

Коротко фыркнув, Лиза вкладывает свою тёплую ладошку в мою:

— Придурок.

— Пожалуйста.

Я вывожу её ближе к центру зала, туда, где на люстре сияют тысячи свечей. Богатый паркет блестит, стёртый тысячами сапог, ботинок и балеток. Призрачные гости завистливо провожают нас взглядом. Уж не знаю, что им видится… но я вижу перед собой самую красивую девушку в зале. В моём пиджаке. В очках. С грязной полоской на щеке. Но, кажется, абсолютно счастливую.

Кажется, я недооценивал себя. Рука ложится на талию, привлекая Лизу чуть ближе, чем этого требуют приличия, а ноги сами вспоминают ритм. Раз-два-три, раз-два-три… Лёгкая музыка подхватывает нас, и Лиза прикрывает глаза. Реснички её блестят, уши и шея покрываются пятнами. Уголки губ поднимаются в улыбке, которую она не может… или не хочет скрывать.

— Восемь лет ждал этого, да?

— Десять. Или всю жизнь.

— А не вёл бы себя, как…

— Придурок, да-да, придумай что-нибудь новое, — вздыхаю я. — А теперь заткнись и наслаждайся танцем. Не порти момент.

Лиза хмыкает, и вновь закрывает глаза. Через несколько ужасно коротких минут музыка кончается, и мы застываем посреди зала, не в силах отойти друг от друга. Я всё-таки осторожно вытираю грязь с её щеки, и Лиза смешно морщит носик:

— Если ты думаешь, что я тебя простила, то…

— То потом разберёмся, — говорю я, чуть склоняясь к ней. Чувствую её дыхание на своих губах…

Бам!

Я тут же прижимаю пискнувшую Лизу к себе, рыская взглядом по залу. Тот самый темноволосый офицер, которого я отфутболил, опускает револьвер, а возле его ног лежит бледная девушка в подвенечном платье. На груди её, под сердцем, разливается бурое пятно.

— Господа, — зычным голосом говорит он. — Да начнётся веселье!

Твою налево… Это что, князь Воронцов! Я хватаю застывшую Лизу за руку, но она словно к паркету приросла:

— Княжна… княжна Старицкая…

— Она умерла сто лет назад! Ты ей не поможешь!

Я щипаю Лизу за бедро, и она наконец-то выходит из ступора, нервно озираясь.

Призраки с криком кидаются во все стороны. Двери с грохотом распахиваются. Скелеты в сгнившей белогвардейской форме с револьверами врываются в зал, стреляя в просачивающихся сквозь стены и потолок гостей. Князь Воронцов жутко хохочет. Резко перепрыгивает через себя, оборачиваясь огромным чёрным вороном, а затем смотрит на нас:

— Не стоит переходить мне дорогу, юноша. Оставь свою спутницу, как и планировал — и проваливай.

— Да пошёл ты! Чмошник пернатый!

— Что же, ты об этом пожалеешь. Взять их!

Он расправляет огромные крылья и чёрной тенью вылетает в окно. Я кидаюсь к ближайшему скелету и с размаху бью его в челюсть. Костяшки пронзает боль, но, к моему удивлению, черепушка с треском отваливается от его тела, и он рассыпается, роняя револьвер.

Не зря в играх скелеты — противники начального уровня. Правда, любители пить эстус со мной не согласятся.

Лиза визжит. Поворачиваюсь. Двое скелетов, жутко скалясь, тащат её куда-то в сторону лестницы. Хватаю с пола револьвер и отпрыгиваю за поваленный стол, взводя курок. Клянусь, видеоигры готовили меня к этому всю грёбаную жизнь, но руки всё равно трясутся.

Выцеливаю первого Лизиного мучителя. Нажимаю на спуск. Уши закладывает от грохота, но его череп взрывается. Тело оседает на пол. Лиза, почувствовав свободу, резко выкручивается из захвата второго и со всего размаху пинает его промеж ног. Ойкает и шипит от боли.

Прямо по костям… Надеюсь, эта дурёха не сломала себе лодыжку…

Стреляю во второго, и он оседает. Лиза подхватывает револьвер и, пригнувшись, кидается ко мне.

— Боже, боже, боже… — причитает она, плюхаясь на доски и протягивая мне второй револьвер. — Синяк теперь будет…

— Это если мы выживем, — рычу я, принимая оружие. — Когда я скажу — бегом к двери.

— Но…

— Некогда спорить. Тебе нужно выбираться. Попробуй открыть выход.

Пуля с визгом выбивает деревянные ошмётки из стены за нашей спиной. Кажется, с призраками белогвардейцы закончили… Не хочу проверять, действуют ли призрачные пули на людей.

— А как же ты?

— Я догоню. Готова?

— Нет!

— Пофиг! Давай! — кричу я, высовываясь из-за стола. Скелеты разворачиваются в нашу сторону.

Стреляю в первого. Он со скрипом оседает. Лиза вываливается из-за стола и кидается к двери, закрывая голову руками. Выстрел — и второй скелет откидывается назад. Над ухом свистит пуля. Выстрел, выстрел, выстрел… попадаю, промахиваюсь... Лиза скрывается за дверью на лестницу. Скелеты осыпаются. Порох выедает глаза, и я смаргиваю слёзы. В ушах звон.

Щёлк, щёлк, щёлк… и в левом, и в правом револьвере кончились патроны, и я отбрасываю их. Руки гудят от отдачи. В голове пустота, словно чёртовы белогвардейцы всё-таки вышибли мне мозги. Сквозь сизую дымку я вижу, что в мою сторону упрямо ползёт скелет без нижней половины тела. Пальцы его скребут по доскам, челюсть щёлкает.

— Ленин жил, — говорю я, поднимая с пола заряженный револьвер. — Ленин жив, — навожусь на череп. — Ленин будет жить, — нажимаю на спуск, и он разлетается. — Надеюсь, мой посильный вклад в дело коммунизма будет учтён.

Рано расслабляться. Где-то ещё летает Воронцов. Надеюсь, он не успел добраться до Лизы…

Выхожу на лестницу, запихивая револьвер в задний карман. Лиза сидит, прислонившись к двери на первом этаже и закрыв голову руками, и в груди у меня всё обрывается.

— Ну что там? — без особой надежды спрашиваю я. Она качает головой и вновь опускает взгляд. — Ясно.

Доски скрипят. Перила проседают и осыпаются пылью. Большая люстра едва заметно качается. Лиза поднимается, отряхивая юбку. Перепрыгивая через одну-две ступеньки, я наконец-то сбегаю вниз, в распахнутые Лизины объятья. Оторванная ручка в кармане пиджака упирается мне в живот.

— Придурок… — бормочет она мне в плечо.

— Ещё чуть больше нежности — и мне начнёт это нравиться. Что там с дверью?

— Её нет. Есть кое что получше.

— Что же это?

— Рисунок двери.

— И это ты меня ругала за идиотские шутки?

Лиза хихикает и отстраняется, утирая слёзы.

— Ну а что, плакать что ли?

Я ощупываю дверь. Холодный камень встречает меня тонкими выщербинками, имитирующими дерево. Даже по цвету похоже, только ручки нет.

— Мы что-нибудь придумаем.

Бам! Я втягиваю голову в плечи, Лиза ныряет мне за спину. Большое панорамное окно под потолком разбивается, и огромный чёрный ворон влетает в зал. В полёте обернувшись человеком, он с жутким треском приземляется на пол перед нами. Половицы скрипят, из-под них светится серая пустота. Люстра угрожающе раскачивается. Воронцов оправляет парадный мундир и нехорошо ухмыляется:

— Дверь заперта. Какая жалость, не правда ли?

— Позер, — едва слышно бормочет Лиза, а ноготки её царапают моё плечо.

— Выпусти нас, — говорю я. — Или я…

— Или что? — перебивает меня он. — Расстреляешь меня, как моих друзей? Не выйдет.

Именно это я и собирался сказать.

— Больно тощие у тебя друзья, — говорю я, стискивая трясущимися пальцами рукоять револьвера. — Что, большевики до голодной смерти загоняли, да?

Воронцов морщится, будто я наступил ему на ногу, и это доставляет мне странное удовлетворение.

— Что тебе от нас нужно?

— Отдай мне эту прекрасную особу, и я подумаю над тем, чтобы сохранить тебе жизнь, — отвечает Воронцов.

— Ну и зачем она тебе?

— А тебе она зачем? — скалится он, склонив голову. — Ты же сам хотел оставить её мне. Ты ненавидишь её, разве нет?

— Ненавижу? — хмыкаю я. — Лиза — вечно умничающая заучка, стукачка и очкастая трусишка. Она меня бесит. Но я её не ненавижу.

— Исчерпывающе, — говорит Воронцов, поджимая губы. — Меняю юную леди на твою свободу.

Он щёлкает пальцами, и над его ладонью из воздуха появляется дверная ручка. Лиза тихонько охает:

— Отвлеки его… — слышу я её шёпот. Коротко киваю, и она отстраняется.

— Ты так и не ответил, зачем она тебе, — перевожу взгляд на Воронцова. — Ты застрелил свою невесту, а теперь на мою подругу заглядываешься?

— Лизонька Старицкая была бесплодна, как выяснилось, — отмахивается Воронцов. За моей спиной слышится шебуршание металла о камень. — Надеюсь, эта юная леди сможет в полной мере заменить её. Её плодоносное лоно через девять месяцев подарит мне новое тело.

— Первый раз… с призраком?… Уэ-э… меня сейчас стошнит, — бормочет Лиза, и Воронцов морщится:

— Ну же, решай, — шагает он ко мне, протягивая ручку от двери. Пол угрожающе прогибается под ним. — Ты — или она?

За моей спиной раздаётся скрип открываемой двери. Тянет свежим воздухом и яблоневым цветом. Воронцов бледнеет.

— Я уже всё решил, — хмыкаю я, выхватывая револьвер. Навскидку стреляю, и он отшатывается, роняя пистолет. С мундира сыплются перья. Выстрел — и он снова отступает назад, едва удерживая равновесие.

— Неплохо стреляешь, — говорит он, криво ухмыляясь. — Но тебе это не поможет. Меня не так просто убить.

— Саша! — кричит Лиза. — Быстрее!

— Пошёл ты! — ору я ему в лицо, вскидывая пистолет. Стреляю в люстру. Промахиваюсь и стреляю ещё. Звон металла, скрежет — и она с чудовищным грохотом рушится Воронцову на голову. Доски лопаются с сухим, гнилым треском. Целюсь ему в лицо.

Щёлк. Патроны!..

— Да сколько можно!

Размахиваюсь и швыряю револьвер ему в наглую бледную рожу. Промахиваюсь, и пистолет врезается в люстру. Та с чудовищным скрипом проваливается под пол, в серую пустоту, утягивая за собой Воронцова.

Лиза хватает меня за руку и тащит к выходу. Из ямы раздаётся отчаянное карканье. Я спотыкаюсь о лестницу и падаю на тёплую зелёную траву, под сень цветущей яблони. Поднимаю голову и вижу, как Лиза с остервенением захлопывает дверь, а затем, ломая ногти, выдирает ручку из двери и отшвыривает в сторону с выражением полного удовлетворения на лице.

— Ну ты даёшь… — говорю я, откидываясь назад.

Лиза со стоном бухается рядом со мной:

— Зато больше никто… никто… — она прикрывает глаза и качает головой.

— Не уверен. Но надеюсь, что ты права.

Некоторое время мы просто лежим, наслаждаясь тёплым весенним деньком, солнышком и свежим бризом с реки. Пальцы Лизы вдруг нашаривают мои:

— Ты где так стрелять научился? Ты бандит?

— Хуже. Киберспортсмен.

— Научишь меня?

— Не-а, пока не выйдет, — фыркаю я. — Кто-то настучал на меня классухе, и отец отобрал ноут. Так что, никаких игр, пока не исправлю трояки.

Лиза хихикает:

— Уж с трояками-то я могу помочь.

— Ну уж нет! Я лучше с Воронцовым останусь!

Лиза заливается весёлым, заразительным хохотом. И я не могу удержаться, и со смехом снова заваливаюсь на траву, уставившись в глубокое синее небо. Птички испуганно вспархивают, откуда-то слышится заливистый собачий лай. Лиза поворачивается ко мне и хитро прищуривается:

— В следующий раз, — говорит она, — место для свидания выбираю я. Что-нибудь поуютнее, с вкусняшками и без смертельной опасности, идёт?

— Для свидания?