Трусость на высоте

Александр Петрович Ковалёв был человеком горизонталей. Находил утешение в безупречной плоскости паркета, в предсказуемом асфальте. Высота же вселяла в его тело тихий бунт: желудок сжимался, ладони немели, а в висках стучал первобытный ритм — «падение, смерть». Но именно поэтому он мечтал о горах. О самых что ни на есть материальных. Купил ледоруб — изящный, с титановым наконечником. Использовал для льда к «Мохито».

Его жена, Людмила Ивановна, наблюдала с дивана, из крепости своего вязания.
— Саш, на даче крыша как решето. Вот твоя высота, доступная.
— Крыша — это чердак, Людочка, — парировал он. — Я же о вечном.

Его Эверестом стала стремянка в гостиной. Два метра сорок. Он обвязывался верёвкой, пристёгнутой к ножке дивана, и совершал восхождения. Наверху замирал, чувствуя, как пол магнитом тянет пятки. Рекорд — семь секунд. Спускался с лицом, белым от триумфа.

Затем был клуб «Вертикаль». Он явился в сияющем новизной снаряжении. Инструктор Виктор, чьё лицо напоминало потрёпанную скалу, взвесил его взглядом.
— В воскресенье выезд. Скалы, тридцать метров.
— Конечно! — бодро ответил Александр Петрович.

Ночь накануне была бездонной. Он лежал и видел, как карабин, забытый на складе дешёвым рабочим, медленно расходится по шву. Как нейлоновая верёвка рассыпается на волокна. Утром сказал Людмиле Ивановне, что отравился.

Спасением стал шлем виртуальной реальности. В цифровом мире он покорял все восьмитысячники. Там не было ветра, вырывающего дыхание, не было звенящего вакуума под спиной.
— Хоть иногда снимай этот таз, — просила Людмила Ивановна, — а то я начинаю разговаривать с шлемом, а не с тобой.

Через полгода виртуальных триумфов он поехал на скалы в Крыму. Двести метров. В поезде смотрел на проплывающие поля и чувствовал восковое спокойствие.

Первые метры дались легко. Скала была тёплой, зацепки — послушными. На двадцати метрах он рискнул взглянуть вниз. Лагерь превратился в игрушечный. И вдруг эта бездна зазвучала — тихим гулом в костях, свистом в ушах. Он прилип к скале. Пальцы, вцепившись в выступ, побелели.
— Ковалёв! Дыши! — донёсся снизу голос Виктора, но он казался пришедшим из другого измерения.
Мозг выплёскивал образы: сорвался, летит, вдове Люде придётся продавать книги...

И тут он почувствовал не страх высоты. Он почувствовал вес собственного страха. Это была не гора под ним. Это была гора в нём. И она росла с каждым сантиметром подъёма, становилась тяжелее, отвеснее. Он карабкался не по известняку, а по собственной, сгущённой до состояния гранита, природе. Ещё рывок. Ещё. На тридцати метрах он понял: вершины не будет. Там будет только продолжение этой внутренней кручи.
— Спускайте, — хрипло выдавил он.

На земле он долго сидел на камне, курил давно брошенные сигареты. Чувствовал, как внутри что-то огромное и давящее тихо оседает, превращаясь в прах.
Вечером у костра он слушал чужие истории — о штормах на склонах, о ночах в трещинах. И не почувствовал ни зависти, ни укола несостоятельности. Он почувствовал лишь огромную, все заполняющую благодарность за то, что он здесь, в этом круге тепла.

На следующий день он продал снаряжение. Ледоруб оставил — для льда. Шлем отдал племяннику. Книги убрал в шкаф.

— Покорил? — спросила Людмила Ивановна, когда он впервые за долгое время просто сел рядом на диван.
— Нет, — честно сказал Александр Петрович. — Я сдался. Но своей горе. И решил, что не буду больше на неё забираться. Просто буду жить у её подножья.

Он починил-таки крышу на даче. Нанимал рабочих, а сам стоял внизу, крепко держа лестницу. Держал уверенно, по-хозяйски.
И когда старые знакомые из «Вертикали» рассказывали о новых маршрутах, он поднимал бокал с «Мохито» и улыбался:
— Я своё восхождение завершил. И знаете — от этого стало намного просторнее.

Он нашёл свою вершину.
Она была внутри.
И он больше не смотрел на неё.