Трусость в героизме

Виталий Петрович Коробейников боялся.

Боялся так давно и так основательно, что страх перестал быть чувством и стал средой обитания — вроде воздуха или воды из-под крана. Он проверял тормоза у своей «девятки» чаще, чем пульс. Консервы открывал с осторожностью сапёра. А соседского подростка с гитарой рассматривал как потенциальную угрозу общественному порядку.

Страх был его фоновой музыкой — ровной, привычной, как шум вентилятора.

Ирония судьбы — или издевательство — заключалась в том, что Виталий Петрович был пожарным. Не начальником караула, не водителем, а именно пожарным. Тем, кто должен лезть в самое пекло. Устроился он двадцать лет назад, поддавшись романтическому порыву после плаката, где бравый детина выносил из огня ребёнка и кошку одновременно. Реальность быстро показала зубы.

Он боялся огня не отвлечённо, а телом: ноги наливались ватой, в ушах начинало звенеть, мир сжимался до размеров узкого коридора. Но страх оказался изобретательным. Виталий Петрович обнаружил в себе талант к стратегическому отступлению.

Он стал незаменимым специалистом по документам.

Пока другие лезли в дым, он с упоением выносил из канцелярий папки, сейфы, печати.

— Нельзя допустить утраты финансовых отчётов! — кричал он, вытаскивая очередную кипу бумаг, от которой уже тянуло гарью.

Начальство ценило его за аккуратность. Коллеги — за то, что он не лез вперёд и не создавал лишних хлопот, требуя спасать ещё и его самого.

Самым же невыносимым страхом была высота.

Лестница выше третьего колена вызывала у него головокружение, будто под ногами внезапно отменяли землю. Все знали: Коробейников — человек приземлённый. В буквальном смысле.

И вот однажды тихим майским вечером, когда смена подходила к концу, а Виталий Петрович уже мысленно прикидывал запах домашних котлет, на пульт поступил вызов.

Не пожар.

Кот застрял на дереве.

Частный сектор.

— Кота спасать, — усмехнулся напарник Сашка, натягивая куртку. — Твоя тема, Витя. Там бумаг нет, только шерсть.

Виталий Петрович хотел сослаться на инструкции, но в глазах Сашки мелькнул знакомый огонёк — насмешливый, ленивый, терпеливый. Огонёк человека, который всё понял и запомнит.

И внутри шевельнулось новое чувство — липкое и острое.

Страх того, что про него будут рассказывать.

Он быстро прикинул, как это будет звучать в курилке.

— Поехали, — сказал он глухо.

Сашка удивлённо поднял бровь.

Кот сидел на яблоне во дворе покосившегося дома. Рыжий комок, дрожащий от собственного голоса. Хозяйка, бабушка в цветастом халате, металась под деревом:

— Барсик, дурень, слезай! Я тебе сметанки принесла!

Дерево было смешным. Ветви начинались метрах в двух от земли. Ствол корявый, удобный.

Но для Виталия Петровича это была высотка без перил.

Он вышел из машины — и ноги ослабли. Он смотрел на верхушку, где трепетало рыжее пятно, и она казалась ему отдельной географической точкой.

Сашка уже вытаскивал короткую лестницу.

— Да ладно, — сказал он. — Я сам.

Фраза упала тяжело.

«Я сам» означало — всё.

Готовый анекдот. Готовую репутацию.

— Не надо, — сказал Виталий Петрович. Голос был сиплый, но послушный ему. — Я… я должен. Это моя работа.

Он подошёл к дереву.

Мир сузился до коры перед глазами. До трещин, сучков, потемневших пятен.

«Эта ветка держит. Левее. Не смотреть вниз. Земли нет. Есть только дерево».

Он полез.

Не как пожарный.

Как насекомое, прижавшееся к стене.

Каждое движение требовало усилия, будто он тянул себя за шиворот. Где-то далеко бабушка охала. Сашка молчал.

Он не спасал кота.

Он удерживал своё имя.

Кот, увидев каску и лицо, зашипел и полез выше — на тонкую ветку.

— Да иди же ты… — выдохнул Виталий Петрович.

Ветка дрогнула.

Кот сорвался — и прыгнул ему на плечо, вцепившись когтями в куртку.

Мир взорвался короткой белой вспышкой.

Потом собрался заново.

На его плече сидело тёплое, живое, дрожащее существо.

Ниже его головы.

Страх высоты отступил, уступив другому:

как спуститься и не уронить это проклятое создание.

Спуск оказался страшнее подъёма.

Теперь земля существовала.

Холодная. Твёрдая. Далёкая.

Он полз вниз, прижимая кота к груди, как неисправный парашют. В животе тянуло и скручивало. Колени дрожали.

Когда ботинки коснулись травы, он понял, что всё это время почти не дышал.

Бабушка выхватила кота, осыпая обоих благодарностями.

Сашка хлопнул его по плечу:

— Ну ты даёшь, Коробей. Гора с плеч.

Виталий Петрович кивнул.

Руки тряслись.

Внутри было пусто и шумно, как в комнате после взрыва.

По дороге назад он молчал.

Вечером жена сказала:

— Ты какой-то другой сегодня.

— Кота снимал, — ответил он.

— Высоко?

Он посмотрел в окно, на липу во дворе.

— Достаточно.

Он больше ничего не объяснял.

Он не стал смелым.

Он просто узнал точную величину того, чего боится.

С тех пор он по-прежнему не любил людей, и лестницы выше третьего колена оставались для него приговором.

Но иногда, проходя мимо невысоких деревьев, он останавливался и смотрел на них внимательно, почти деловито.

Как на приборы.

По ним можно было определить, где проходит граница — между тем, что страшно, и тем, что стыдно.

Граница была узкой.

И всегда проходила немного выше уровня его глаз.