Tu es mon Beau

Быть может, всего сто лет назад, но может — и совсем в стародавние времена — жило на свете глупенькое куриное яйцо в крапинку, которое мечтало когда-нибудь стать настоящей калушей: мясистой, течной и очень, очень хайтечной. Ему даже не мешало, что ни одной калуши тогда ещё не было даже в проекте. И надо же такому случиться, представляете? Упала с неба звёздочка, и пока никто не видел, исполнила она заветное яичностное желание. Бесплатно! И даже без самого пустячного кармического воздаяния. Вот именно так в лаборатории Амвросия Амбруазовича Выбегалло и появился его знаменитый самозапирающийся чудо-агрегат, искусственная матка №1.

* * *

Но только существам совсем без слуха тяжёлый трёхслойный бокс автоклава может напоминать яйцо, мечтающее стать калушей. Нет, нет; для нашего поколения самозапиральник Выбегалло — это как простой советский холодильник «ЗиЛ», щедротами Дочематери одарённый и физико-технически, и вокально-музыкально — более баритонально, нежели тенорально. Разве только слегка обмыленный, скруглённый, да ещё и с несколькими циркуляционными шлангами, выходящими из основания, то есть из тупого конца.

Было начало шестого утра. Чудо-агрегат сытно рыгнул, отчего внутри стальной утробы зашевелилось, загудело, потекло по трубам. Механизм замка отсчитал положенные такты, цыкнул, перешёл в положение «Achtung, unverschlossen» — и сразу «Vorsicht, automatische Öffnung»!

Словом, его крышка откинулась в сторону и я первый раз увидел свет.

Её свет.

Божественные рыже-бурые руки без стыда и стеснения коснулись меня прямо там, где во влажных иглах «молочного оперения» трепетала нежно-розовая слизистая вмятина и вынули из-под едва проклюнувшегося хвоста пошлый и пустой отводящий патрубок. Я втягивал, сколько хватало дыхания, волнующий запах терпкой, почти чёрной шерсти этих неописуемо аристократических, тонких предплечий, разглядывал прикосновение к своей коже каждого её волоска. Так, что болела грудь. Так, что от острого ощущения восторга перед глазами плыли жёлтые и мажентово-цианистые пятна.

Богиня-мама критически сощурила янтарные с искоркой глаза, смотря прямо сквозь меня. В её руках появился планшет, на котором она что-то записывала, негромко разговаривая сама с собой.

— Номер шестьдесят... Цикл завершён штатно по таймеру. Масса, ну, пусть около трёх четвертей от медианной... Критикалов в логе нет. Причины сброса витальной функции будем искать на вскрытии... Конечно же, потребуется стандартный анализ тканевых проб.

Молодая лисица с едва заметной улыбкой произнесла последние слова вслух и легко стукнула когтем указательного пальца по скользкому розовому клювику. Огляделась, а потом быстрым, аккуратным движением смахнула цыплёнка со стола и сунула под халат, в самую нежную снежную шерсть, в тепло и пряный запах своего молодого тела.

Новорожденный оцепенел, ничего больше не слыша, да и не хотя слушать.

Тем не менее, жалкая цыплячья жизнь ещё не думала заканчиваться, а только начала свой постепенный разбег.

* * *

— Я пришёл в себя где-то через несколько дней, уже здесь. Точнее не знаю, мне даты не говорили. Да и в голове ещё было намусорено, знаете, как в грязной миске, плавают по кругу и постепенно таят хлопья каких-то неясных обрывков, снов, памяти... Мне и так-то пока мало чего вспоминать. Tu es mon beau... так лисица-мама шепнула напоследок, какой я у неё красавчик, а потом всё потемнело. Меня сложили, как кладут штаны в чемодан, куда-то понесли. Снова темно. Огромные фасеточные глаза, как тарелки. Что-то очень важное, это-то я помню, но не помню, что именно. И снова провал. И немного больно.

Цыплёнок поднял раздвоенное по Крукенбергу крылышко: под ним в чуть отросшем новорождённом пуху, подчеркнув татуировку «60», аккуратной розовой линией заживал недавний заштопанный разрез длиной в палец.

— Автоклав, мама, глаза. Больше ничего не могу вспомнить.

Он стоял на улице, в каком-то закутке, в компании трёх парней постарше. Тем было интересно лишь постольку-поскольку, у каждого из них сегодня имели место быть свои приключения. У каждого свои шрамы.

— Короче, звать тебя Бо. А ты давай зализывай, деф позорный.

Юный хорёк потерял интерес к цыплёнку, сделал шаг в сторону, привалился к каменной стене внутреннего дворика между двух корпусов жучилища и расслабился; всё ещё стоявшая дыбом шерсть легла обратно. Слюнявый, насыщенно-опиорфиновый язычок оказавшегося рядом мышонка-первогодки начал ловко чистить колото-рваную рану на левом плече хоря. Тот оскалил дерзкую усатую морду. Досадно, больно, но терпимо. Сидящий рядом такой же молодой ёж неодобрительно хмыкнул.

— Зря ты к Жеке полез, вот что. Он пусть и тугодум, но парень вообще-то добрый, мухи зря не обидит. Но драться умеет. И практикует.

— Да я ему всю тыкву располосовал. Он же тормоз. Пара минут — в лоскуты б порвал...

— Как скажешь. — Ёж повернулся, чтобы невзначай показать спину; среди игл у него тоже был виден давнишний косой шрам. — Такой же был: дерзкий, думал, чего мне тыква-то сделает. Иголками же утыкаю, ага. Только Жека наш не просто тыква. Он на четверть берёза Шмидта. Из таких детали машин вытачивают... Сечёте, зелень?

Цыплёнок моргнул. Хорёк многозначительно хмыкнул в ответ.

— А расскежь тогда, ну, ещё чё-нить, какая у вас тут... вообще, в чём фишка?

Ёж достал откуда-то из-за пазухи бамбуковый стебель, неторопливо забил туда какой-то вонючей дряни и закурил. Мелкий мышонок закашлялся и убежал, благо, рана хорька уже перестала сочиться кровавой росой. Потерпевший наморщил нос. Ёж начал медленно цедить слова, пуская дым вверх.

— Дым мошкару отпугивает. А что слышно мошкаре, то слышно Эребосу. Эр тут наш главный жучара. Жук-носорог, в смысле. Эр-босс. Мужик кстати нормальный, ровный, даром что хитиновый. Только говорят, есть в его кабинете сейфовая дверь, за дверью колодец. Если когда-нибудь решишь узнать, что у него на дне, идёшь в мастерскую, там берёшь киянку и гвоздь. Гвоздём вот тут себе кожу оттягиваешь и аккуратно к полу прибиваешь, чтобы не сойти с места, пока дурь из головы не выйдет... только так, именно так!

Ёжик визгливо расхохотался. Хорь потрогал пальцем рану, переспросил: — Ну, а серьёзно?

— Серьёзней не бывает. Просто держись подальше от сейфа и к Жеке не лезь, тогда всё пучком. Выйдешь через год с бумагой и всеми знакомствами как нормальный чел. Не изделие, не электорат. Работу найдёшь или всякое такое, чего нахватаешься, не знаю. Ты, цыпль, лисицу свою сможешь найти. А пока что... учёба, кормёжка, что ещё... ну, кто старший, если ещё не выбрал. Я, напримэ, под Кокошей, у него драться часто будешь, но у нас такой там порядок, дисциплина. Не забалуешь. Рекомендую, если честно, тебе поискать другие варианты.

Ёж принялся перечислять новичкам имена старшин и их индивидуальные закидоны. Хорь внимательно поднял уши. А мы с вами, пожалуй, оставим их ненадолго, чтобы прояснить себе уже хорошо им известные вещи.

* * *

Училище господина Эребоса, бывший «лицей для одарённых детей им. Эребоса», а нынче — зачастую просто «жучилище» — находится в черте созвучного ему городка Giucitta/Жучи́тты, но не в центральной его части, а рядом со зловонным помойным оврагом.

Дети в лицей попадают в любом возрасте. Сначала они под присмотром боевого педагога учатся базовым навыкам (считать, драться, пользоваться туалетом). Уже на следующий год почти все они, кто остался в живых, переходят в режим драфта: в училище за мелкий прайс приходят наряды на низкоквалифицированную рабочую силу; сила, выполняя работу, по известному правилу A = F × s × cos (α) постепенно приобретает какую-никакую квалификацию. Кто должен быть доволен — довольны.

Стандартная процедура выпуска-выкупа подразумевает, что за два-три года обучения кто-либо, например, родители, возвращают лицею определённую сумму. Или, быть может, он сам находит средства заплатить за официальный документ — таких, в общем, получается больше половины. Часть учеников попросту выгоняют взашей, часть самостоятельно сбегает, теряется или просто не доживает, примерно четверть остаётся в училище навсегда, некоторые из таких подрабатывают надсмотрщиками, охранниками или воспитателями, что по сути одно и то же. Ежеквартальная экзаменовка подразумевает медосмотр, проверку IIQ и сдачу коммунальной нормы (для самых младших), это тоже отсеивает какой-то процент. На первый взгляд может показаться, что здесь стоит атмосфера Сало, Бухенвальда или Аусбухена, но в жучилище никого целенаправленно не мучают, а, наоборот, кормят, одевают и воспитывают при помощи регулярного экзекуционного стимула.

Имеет место быть мягкая дедовщина: почти все ученики второго и далее годов попадают под крыло наставников из числа половозрелых староучащихся, «старых», «старших», «старшин» и т.п. Самые авторитетные «старики» держат в узде десятки учеников.

Типичный день в жучилище — кормёжка, выезды на так называемые наряды, вторая кормёжка, сон. Суточное расписание составлено так, чтобы кормёжки попадали на часы бодрствования и дневных, и ночных основ.

Само жучилище можно представить как здание переменной этажности в виде буквы П, огороженное ромбовидной (в плане) стеной с колючей проволокой наверху. На месте центральной перекладины буквы — трёхэтажный административный корпус: рабочие кабинеты администрации (наверху), медпункт, в подвале изолятор для временного содержания накосячивших. В левом от входа одноэтажном крыле — спальни учащихся, мастерские и учебные залы. В правом, двухэтажном — кухня, столовая, кладовая и, на втором этаже, жилые комнаты преподавателей и другого персонала. К левому крылу ассиметрично пристроена дополнительная палата. Открытая игровая площадка находится напротив левого крыла, туалеты и свалка открываются в овраг, начинающийся под верхней вершиной «ромба», под ножками буквы. Там же находится самая высокая точка — башня наблюдения с прожектором и антенной тесла-сцепления. Между лап буквы — внутренний дворик.

Над главным входом в здание красуется аккуратная вандалоустойчивая вывеска с количеством дней от последнего инцидента, под которыми понимается гибель подопечного. В жизни училища бывает всякое, поэтому последний раз там было многозначительное «0125».