Тугаринова мельница

Посвящается моей бесценной кошке Мильве.

Да, я много лет собираю зимой зимний гриб (он же зимний опёнок, он же фламмулина бархатистая или бархатистоножковая), и свежие жареные грибы первого января — традиционное блюдо моей семьи.

Михаил Вишневский, За грибами с ноября по май

Я встречаю этот Новый Год, сидя на сосне. Потому что у меня есть друзья. Конкретно прекрасный кардиолог Евгения Андреевна. Очень увлечённый работой человек, там и живёт почти. Дома, соответственно, ни ребёнка, ни котёнка. И, если у Евгении Андреевны вдруг случается выходной, ей в голову начинают приходить идеи.

И совершенно для неё очевидно, что, раз мы друзья и у меня есть машина, то и реализовывать идеи должна я. А человек Евгения Андреевна не такой, как нонче бывают: замерзать вместе будем — она последнюю рубашку снимет, чтобы, значит, вперёд помереть, а друг чтоб ещё пожил. Меня от такой принципиальности оторопь берёт. Да и не только меня. Не один родственник спасённого ею пациента в осадок выпадал, когда пытался врача возблагодарить материально и нарывался на взгляд гарпии и бескомпромиссное: «Меня советское государство бесплатно выучило — и я людей бесплатно лечу!» И ладонью по столу — хлоп!

Варёным-печёным, булькающим или борзыми щенками тоже, кстати, никому дать не удавалось.

Блаженная.

Что до меня, то я не такова, и, после трёх вполне себе удачных браков необходимости работать не имею. Желания, само собой, тоже.

А по утрам люблю кофе с молочком пить и пасьянс раскладывать, а не волочься любоваться цветением сон-травы или вот, как сегодня, грибы в зимнем лесу искать. Но у Евгении Андреевны тридцать первого декабря случился выходной, и возжелала она пособирать грибочков. Тем более, с её слов, знатный миколог Вишневский по зимам их завсе собирает. И она хочет. А когда Евгения Андреевна чего-нибудь хочет, то проще и дешевле её желание выполнить.

Пока я рулила, отлично подготовившийся к зимней грибалке друг (таких друзей…) рассказывал, что фламмулину бархатистоножковую надобно жарить, а если дрожалку золотистую найдём, то её лучше сырой прямо в лесу употребить. А то в тепле она в слизь превращается. И что оттепель была накануне, а после неё на размокших шишках стробилюрус съедобный растёт.

Известное дело — врач, на термины зубодробительные память хорошая. Скривилась, я наверное, отчётливо, потому что Евгения Андреевна поменяла тему беседы. Сказала, что нечего такой квёлый вид иметь — мы старые кошёлки, нам нужно движение! Движение — это жизнь!

Ничего себе «кошёлки»! Да ей и пятидесяти не дашь! А я её на десять лет моложе, и выгляжу вполне себе. Имею возможность ещё раз замуж выскочить. Но не имею желания.

Недовольно искосилась:

— В спортзале можно побегать.

Пассивное сопротивление было задавлено на корню:

— Нужно не только движение! Изучение нового увеличивает количество нейронов и повышает нейропластичность!

— А стресс всё это понижает.

— А мы без стресса! Бодро-живо-весело!

Далее Евгения Андреевна начала петь советские песни, а я окончательно пришипилась и старалась лучше следить за дорогой, потому что снег пошёл и шоссе начало позёмкой заметать.

В лесу уж и с утра было темновато, но клятый зимний грибник, вспахивая снежную целину, с энтузиазмом ринулся искать вожделенные свои дрожалки со стробилюрусами.

Я кое-как плелась по следам, стараясь думать, что нейропластичность свою повышаю, а скука на свежем воздухе ещё и хорошему цвету лица способствует. И что по-любому, когда стемнеет, Евгения Андреевна согласится домой поехать. Заблудиться же точно не заблудимся: кусок соснового леса с двух сторон шоссе окружён, а с третьей стороны город. Хоть в самую середину леска забурись, всё равно слышно будет, как мёрзлые шины по дорожному покрытию ширкают.

***

Спустя пару длинных для меня часов никаких стробилюрусов найдено не было, но зато нашлись кучки дерьма заячьего, расщипанные клестом шишки, красивые веточки — из последних был собран букет новогодний.

Я вызвалась отнести его к машине (заодно проверю, как она там), а Евгения Андреевна осталась и продолжила изыскания. Бодрости духа она не теряла.

Идя обратно по своим следам, решила в кустики завернуть. Воткнула букет в сугроб и налегке до жидкого лиственного подроста добралась.

Жизнь стала немного получше, но только, выбравшись из кустов, букет найти не могла, как и следы свои. Покружив туда-сюда, решила, что веток в лесу ещё много, новый собрать можно, и двинулась в сторону Евгении Андреевны. Машину решила не проверять — что там, её и в телефоне через Джипиэс видно.

Сначала бодро шла, потом помедленнее. По расчётам, так давно уж к другому шоссе выйти должна была. Полоса лесная узкая, в иных местах и напросвет виднелись дороги, но сейчас только лес был виден и слышен.

Остановилась, потопталась, подумала: орать на морозе не хотелось, решила всё-таки по телефону сориентироваться. Евгения Андреевна от машины далеко вряд ли отошла, найду сразу обеих. Открыла навигатор и пошла. Перемесив снег в обратную сторону, снова ни машины, ни спутницы своей не обнаружила, хотя давно пора было. А тут и телефон завис. Связь пропала, картинка застыла.

Пришлось орать на морозе, но не помогло мне это. Начало темнеть (уж очень рано, полдень, как-никак!), снег превратился в метель, которую даже деревья не особо задерживали. Стало уже всё равно: пусть бы и не к машине, а на дорогу выбраться, хоть на какую. Утешало, что максимум через пару километров уткнусь — не в дорогу, так в город. Ещё и лучше.

И всё мне казалось, что давно иду и давно пора прийти, но нет — наоборот, сосны начали с ёлками перемежаться, и лес как будто глуше становился, а снег глубже.

Снова остановилась, достала телефон — всё та же картинка, и связи нет. Перезагрузила, так и картинка пропала. Идти было тяжело, можно было во времени запутаться, но часы-то не врут, третий час иду, давно должна была выйти. Неужто такие кривули закладываю?

И начала мне думаться всякая дрянь: ёлок в близлежащем лесу отроду не водилось, а пересечь шоссе с прилегающими канавами и не заметить — такого быть не может. Если в помрачении разума не нахожусь. Начала судорожно вспоминать признаки душевного здоровья… основным, вроде бы, критичность относительно себя считается. То есть, если задумываешься, нормальный ли, то уже всё не так плохо.

Встряхнулась, сказала себе «Я нормальная и скоро выйду отсюда!» — засекла время и бодро потопала.

Через пару часов и вовсе стемнело, а я успела зло запалённо поплакать, понять, что есть очень хочется и что я заблудилась. Крепко надеялась на Евгению Андреевну — что она-то выберется и поиски организует, но прямо сейчас уже ни зги было не видно и требовалось как-то пережить длинную зимнюю ночь.

Стоять мне показалось холодно, подобрала палку и начала кое-как с её помощью продвигаться. Получалось медленно, всё боялась в яму какую свалиться и до кучи ногу сломать или глаз веткой выткнуть. В метельной тьме даже по звёздам сориентироваться нельзя было. Спустя небольшое время, как ни удивительно, ногами тропку нашла, да и хоженую, и по ней со странной лёгкостью понесло, даже ветер в спину задул. Шла, уже не боясь упасть, надеясь, что на дорогу вынесет, и виновато думала, что испортила праздник не только Евгении Андреевне (она-то ладно, сама меня в лес вытащила!), но и несчастным МЧС-никам, которые, наверное, меня ищут. Прислушивалась — не зовут ли. И доприслушивалась.

Завыли волки. Сначала один, недолго повыл и умолк. Я остановилась, потопталась и почти уверила себя, что это была небольшая звуковая галлюцинация — какие волки рядом с городом, да в метель? Они ж на луну должны выть? Хотя тут уверенности не было. Может, им и метель подходит. Метель им и правда отлично подходила, потому что спустя недолгое время завыли они уже на два голоса, потом вступили третий и четвёртый. Выли, по ощущению, совсем недалеко. И я понимала, что они-то в лесу дома, и, если это охотничьи песни, то убежать не удастся. Они тут дома, и там, где я час ковылять буду, они за три минуты проскачут.

Имело смысл подумать о влезании на дерево — сейчас, пока они где-то там воют. Потом влезть точно не получится. Вспомнив Беара Гриллза, фильмы с которым смотрела исключительно для смеху, вытащила шнурок из пуховика и связала ступни тем самым беседочным узлом, который он показывал. Подковыляла к сосне, примерилась и попыталась влезть. Что ж, Беар Гриллз, выживая в нашей тайге, может, и мог влезть на сосну с помощью шнурочков, а я без подготовки не могла, только о кору ободралась, вокруг дерева прыгая, да шнурок порвала.

Волки вроде бы завыли ближе, и я, уже сильно нервничая, пошла по тропке, подсвечивая телефоном — и, милостив бог, нашла сосну с торчащими до самой земли обломанными сучками.

Сухие ветки под ногами и руками обламывались с треском, и боязно было упасть. Цеплялась, как клещ, а сама думала — вот, уже задубела, особенно руки, долго ли я высижу? Корячась, вытащила ремень из джинсов и пристегнулась кое-как, а руки спрятала в рукава. Стало поудобнее, пока, по крайней мере. Прислушалась: воют. По моим ощущениям, они должны были уже под моей сосной скакать и меня сдёрнуть пытаться. Но нет, пели на расстоянии. Может, и правда поют, нужна я им… Горестно вздохнув (начали уже не только руки, но и ноги в подмокших сапогах подмерзать), достала телефон — вдруг, когда я повыше забралась, сеть появилась? И ничего подобного. Но достала вовремя, как раз четыре нуля высветились.

«Что ж, Анна Петровна, с Новым Годом, с новым счастьем! Это ж экзотика какая, никто, поди, больше на сосне праздник не встречает, эхе-хе», — поздравила себя, огляделась и увидела огонёчек. Присмотрелась с надеждой: нет, глаза не обманули. Светится. Мерцающий, неровный — ещё бы, ветер и деревья качаются, но вроде бы не очень далёкий. Волки голосили по-прежнему на расстоянии, и я решилась.

Как я слезала с этой сосны, ногами нащупывая обледеневшие сучья — отдельная и очень печальная история. Сорвалась и пару метров пролетела, судорожно пытаясь ухватиться. Вцепившись, посидела, тяжело дыша, и снова полезла вниз, не пытаясь оправить задравшийся пуховик и проверить, насколько сильно оцарапан живот. И тут же встала на землю. Та была рядом. Огонёк внизу виден не был, но направление я помнила и припустила по тропке. Та по-прежнему поразительно легко ложилась под ноги, даже как будто по пяткам поддавала, и я старалась не думать, приближаются ли волки, а бежала себе и бежала, не слыша ничего, кроме своего запалённого дыхания и надеясь, что тропка в нужное место приведёт — кто-то же ходит по ней!

И очень для себя внезапно вывалилась на полянку, посреди которой стояла избушка. Светилось её окошко, трепетным, неровным светом — на подоконнике стояла свеча. В окружающей глухой тьме очень даже заметная.

Я б, может, ещё постояла посмотрела — странные какие-то пропорции у жилища были: сама избушка крохотная, при том высокая и к двери не крыльцо нормальное пристроено, а лестница с перекладинами приставлена. Но слева, совсем близко, послышалась грызня, и я заскакала по лесенке наверх и в дверь заколотилась, привизгнув:

— Откройте, тут волки!

Та тихонько заскрипела, отворяясь. Я заскочила, и она тут же захлопнулась. Сама.

Стоящая у печки бабка, с заслонкой в одной руке, другой рукой всплеснула:

— Ну наконец-то! Уж и дождаться не чаяла! Это ж сколько ты, милая, плутала в трёх соснах! А я и тропинку подложила, и волков встретить отправила… и пирожков напекла. Раздевайся-ко, устала небось да набегалась, — последние слова были слышны неразборчиво, она шурудила в печке кочергой, выгребая противень.

М-да, в чувстве юмора даме не откажешь. Что ж, пошучу и я:

— Так они не встречали, а вокруг выли.

— Это они, голуба, поторапливали, но с деликатностью. А встретили чин чином, хоть и подзадержалась ты. Уж и год сменился, а мы всё тут возжаемся, — тут дама топнула ногой по полу и сказала странное: — Поехали. Прощай, земля! В добрый путь!

У меня создалось ощущение, что пол от её топанья треснул, и далёкий гром загрохотал. Избушка сотряслась. Я визжать приготовилась, решив, что халупа разваливается, но странная бабка вела себя спокойно. Перекладывая пироги на блюдо, указала:

— Раздевайся. Сапоги на печь на приступочку поставь, а оттеда валенки возьми. Тебе себя поберечь надо, пока в силу не вошла.

Происходящее нравилось всё меньше. Задумчиво скосилась на дверь — и тут же крючок упал на петельку. То ли сам, то ли от сотрясения.

— Не надо тебе туда. Нет там уже твоего мира. И ничего нет, — бабка была очень спокойна.

До того стояла она боком, а тут передом повернулась, но всё равно половина лица осталась в тени. Не спеша раздеваться, всмотрелась: на месте одного глаза у бабки зиял чёрный провал.

У меня хорошая память, и в ней тут же всплыл Аскольд Макарович, на занятии по морфологии волшебной сказки тарахтящий: «Внешний облик Бабы-Яги — это, знаете ли, не обязательно костяная нога… может быть отсутствующий глаз, например, позволяющий видеть в мире мёртвых; длинные седые волосы, железные зубы, способность чуять запах чужого — всё это указывает на связь с демоническими персонажами иного мира, мертвецами. Избушка её тесна, потому что это домовина. Гроб, то есть. Взаимодействие с данным персонажем позволяет герою попасть в иной мир — при условии, что герой обладает достаточной силой».

Что-то внутри защёлкало, ставя галочки: крохотный домишко — да, седые длинные нечёсаные волосы — да, зубы — пока не видела, костяную ногу тоже не видела. Встряхнулась, желая скинуть наваждение, но тут бабка, цопнув с подоконника свечу, понесла её и пироги к столу.

«Костяная нога — да». Дама хромала.

И — за крохотным окошком уже точно была не январская тьма, а что-то, я бы сказала, кисельно-розовое… смотреть туда было неприятно, начинало поташнивать.

Я как-то всю жизнь прожила атеисткой, и дальше хотела бы жить так же. Но тошнотная розовая муть — такое не закосплеишь при всём желании. Я бы ещё посоображала, что делать, и не попытаться ли бабку на чистую воду вывести или себя в руки взять, чтобы блазниться перестало, но организм успел вперёд. Меня таки стошнило. Сначала пыталась удержаться на ногах, потом скрючилась, встала на четвереньки. Стало не до мыслей, выворачивало ужас как.

И бабка, стало быть, меня и до кадушки помойной дотащила, и на руки лила, чтобы можно было умыться. За спиной шуршало и подчавкивало — кажется, кто-то убирал запачканный пол, и это точно был не робот-пылесос. Я не стала оглядываться, чтобы ещё раз не стошнило.

— Догадлива ты, девка, — в голосе бабки было одобрение и что-то ещё, какая-то странная интонация.

С морозцем по коже вспомнилось булгаковское «Догадался, проклятый! Всегда был смышлён…» — после этого, кажись, с героем ничего хорошего не случилось.

Но бабка вполне миролюбиво помогла дойти до лавки. Кто-то стащил с меня пуховик, сапоги и мокрые носки, ноги оказались в сухих тёплых валенках. Бабка ворковала:

— Посиди, в себя приди. Путешествие не всякому легко даётся. Тебя, вишь, подразвезло. Ничего, сейчас пройдёт. Выпей, полегчает.

В руки совала чашку с чем-то плещущимся, остро пахнущим мятой.

Я хорошо помнила, что в ином мире нельзя ничего есть и пить, иначе шансов на возвращение нет. Чувствуя себя сходящей с ума, грубо оттолкнула чашку:

— Не буду! — и посмотрела бабке в глаз: — Вертай меня назад, ничего я у тебя тут не забыла!

Глаз оказался жёлтым, совиным, и она заухала, как сова. Мягкое сияние свечи отразилось на железных клыках. Отсмеявшись, бабка глумливо сообщила:

— Ишь, нашлась Марфушенька-душенька! Взад её вертай! А что ты в своём мире забыла?! Желающие жить там, где живут, на переломе года по лесу не шастають!

Голова кружилась, и я несла всякую чушь, объясняя, что я не сама в чащу полезла, а подруга меня зазвала. Кстати, что с ней, где она?

Бабка досадливо закряхтела:

— Беспокойная ты. Ну да ладно, карактерная — это хорошо. Может, и осилишь наследство принять. А насчёт подруги не переживай, дома уж поди давно. Изба не ошибается: подруга твоя этому миру нужнее — а ты не нужна, он тебя и отпустил. На новом же месте, глядишь, пользу какую принесёшь.

Я себя и на старом месте устраивала, а что до мира, так мир мне всё равно. Подумаешь, пользы от меня никому нет! Да вы на него посмотрите, на мир-то — было б что хорошее, тьфу!

— Ишь, надулась, чистая Марфушка! Огонь-девка была, м-да… — бабка невозмутимо разливала из закопчённого котелка по кривым деревянным чашкам пойло, в полутьме отблескивавшее кровью. Помягчела голосом, присела на лавку напротив: — Да ты не кручинься, девка, из тех, кто выжил, ни одна на меня не в обиде. И ты, даст лес, обживёшься, да ещё и поблагодаришь. Выпей, это настой полезный, на травах да на ягодах. Вернуться и не думай, пей! И поешь тоже, сразу тошнить перестанет и голова отойдёт, как сопротивляться отстанешь.

А, теперь понятно, чего она на пирожки расщедрилась. Уж я думаю, не от гостеприимства, грымза старая. Что ж… аппетит был волчий. Я выпила пойло (малина сухая и травы не знаю какие, не сильна), от души наелась пирожков со свиным фаршем. Хватило ума не уточнять, точно ли фарш свиной, или из Ивана какого. Ему в любом случае всё равно уже, а я поела. Но голова не очистилась, а ещё хуже туманом заволоклась.

Бабка добрела на глазах:

— Вот, сразу видно, наш человек! Таперича и спать можно. Утречком рано мы и на месте будем. Я, может, к тому времени в себя не приду ишшо, так тебе изба даст знать, что пора выходить. Не вздумай остаться, дальше — охо-хо, — бабка зевнула, демонстрируя клычищи, — адские области пойдут. Ты-то там понравишься, а тебе-то вряд ли, так что не проворонь. Ложись, вон на лавке у печки постелено. Утро вечера мудренее.

В сон клонило страшно: то ли бабка чего в питьё насыпала, то ли устала я так, но до лавки с постелью еле добралась. Сенная перина, одеяло лоскутное… аутентичность, да… Проваливаясь в сон, запоздало встрепенулась и спросила в темноту:

— А инструкции? Что мне делать там?

С печки донеслось ворчливо-успокоительное:

— Каки-таки инструкции, голуба моя? На местности сориентируешься. Инструкции ей подавай… А не сориентируешься, так людишек, одарённых и бесполезных, немало на белом свете, хватит и ещё останется.

Хотела плюнуть, да не смогла — подушка, из которой сено колючее подтарчивало, притянула голову, как магнит иголку.

***

Проснулась от адского скрипа и потряхивания. Похоже, гнусная изба подпрыгивала. Только спустила ноги с лавки, скрип и тряска прекратились. Наверное, и правда в мою честь всё было, чтобы проснулась. Адские области не прельщали, поэтому собралась, как в худшие времена, когда служила за получку — за пять минут. Глянула в окно: глухой еловый лес. Волки, если и есть, то по кустам прячутся, у избы не сидят. Пора выметаться.

И только внизу, на последних ступеньках лестницы, обдало тёплой духотой, а с ней пришло понимание, что вокруг лето!

Какая-то часть меня безумно бормотала: «Лето-лето-лето» и хихикала, но я старалась не обращать на неё внимания. Отошла к ёлкам, обернулась. Очень интересно было посмотреть, есть ли у избушки курьи ножки, но эта сволочь время даром не теряла, и увидела я только крытую щепой крышу, бесшумно уходящую под землю. В адские области, наверное, поехала. Туда ей и дорога.

Через минуту вместо избушки красовался живописный завал из протрухших стволов, поросших склизкими поганками. Вокруг хороводились мухоморы, но веселья своей пестротой не добавляли. Я подумала, что место дрянное, и куковать тут нечего, и пошла, куда глаза глядят.

Пока, по ощущению, мир был ничем не лучше нашего: жирнейшие лесные комары гудели басом, одуряюще пах можжевельник и травы какие-то, а я ломилась через лес. В пуховике было очень жарко, пришлось скинуть и нести в руках. Выкинуть жалела — вдруг пригодится? К полудню примерно дошла до ручья с рыжей лесной водой, жадно напилась и пошла вниз по течению, кое-как перебираясь через завалы, но не сворачивая — тот же Беар Гриллз советовал действовать именно так, если заблудишься. И тут он меня не подвёл, часа через три я наткнулась на хлипкий, но явно рукотворный мост из нескольких стволов. По обе стороны моста была дорога, хоженая и езженая. Нечасто, судя по колеям, прорастающим травой и крепкими подосиновиками. Раньше конца июня, сколько я помню, они не появляются. Задумавшись, что, если к жилью не выйду, надо будет что-то есть, сделала из пуховика узелок и собрала грибы в него. Пока собирала, микологу Вишневскому и Евгении Андреевне с её гриболюбием икалось хоть куда. Себя я корила тоже — за то, что не курю, и, соответственно, зажигалки у меня нет. Что-то подсказывало, что разведение огня с помощью палочек может не удаться и грибы придётся есть сырыми.

Дорогу выбрала наугад, свернув направо. Она пустовала, но лес начал светлеть, и пару раз видела съезды на дороги поменьше. То есть, кто-то тут бывал.

И только под вечер, как солнце уходить начало, услышала шорох, скрип и фырканье.