Тумба-юмба, хорошо

Тумба-Юмба-Хорошо

День. Дом. Окно во двор на пятом этаже. Она уткнулась лбом в холодное стекло, стоит и смотрит на мальчишку там, внизу. Он – худенькая фигурка на одиноко стоящей тумбе. Сидит, ссутулившись, свесив ноги в роликовых коньках, он неподвижен. Она дышит в стекло, и ставит на своем запотевшем дыхании маленькие, одну за другой, точки. Мужчина за ее спиной, заглядывает ей через плечо:

– Не понимаю, зачем ты купила ему коньки? Ничего из этого не выйдет. Он уже неделю сидит в них на этой тумбе.

– Его ногам необходимо к ним привыкнуть.

– Причем тут ноги, если его голова на это не способна.

Это я сижу на тумбе. Мог бы и не сидеть. Моё появление обсуждалось на семейном совете. Мама всем это рассказывает, оправдывается, за меня наверное. Она объясняет, что у неё с моим отцом генетическая несовместимость. А моя деревенская бабушка сказала: «это генытцид какой-то» и велела рожать. В этом месте они смеются. А я никогда не смеюсь, даже не улыбаюсь, и плакать, как мама не умею. Мама говорит, что я «безэмоциональный бесчувственный социопат», бабушка называет меня «ауртист», а папа не разбирается в медицинской терминологии, он просто говорит: «где эта вяленая вобла, ща я ей дам леща» и на плечах относит меня на тумбу, потому что ролики я еще не освоил. Он усаживает меня, касается губами моих волос и очень тихо шепчет на ухо, но я не могу расслышать его слов.

С тумбы все видно. Сижу, смотрю, думаю. Сначала, я думаю, что меня нет, потом думаю, что я чья-то фантазия, а дальше просто сижу, долго думать мне трудно. Я не разговариваю, может изредка, маме перед сном скажу несколько слов, она плачет. Я не хочу говорить.

Неделю назад мне исполнилось одиннадцать. Мама подарила мне коньки. Лишь у одного нашего мальчика такие, ТЕПЕРЬ НАС ДВОЕ.

Во дворе гуляет много детей. Иногда они подходят и заговаривают со мной. Я их не различаю, просто опускаю голову и молчу. Тогда они окружают меня и поют:

Сижу на тумбе я,

Ту-ту-ру тумбия.

Не сойду с тумбы я

Ту-ту-ру тумбия.

Мне не на тумбу бы,

Ту-ту-ру тумбубы.

А мне бы в племя бы,

Да Тумбу Юмбу бы.

Я не знаю о чем эта песня. К поэзии я глух. Я не обращаю внимания. Мои мысли уже далеко, потому что появился он – мальчик на роликовых коньках. Он ко мне не подходит и песен не поет, и не смотрит в мою сторону никогда. Он мне ДРУГ. Его я не выдумал, он настоящий. Он легко катается, а мои глаза неотступно следуют за ним. Он всегда в поле моего зрения. Когда он в поле моего зрения, мир наполнен спокойствием и тишиной. Он мое спокойствие, он – тишина.

Сейчас я вижу, как он разговаривает с другими детьми, смеется, потом снова катится, разворачивается, едет спиной, разгоняется и прыгает, немного летит, останавливается, пьет воду из фонтанчика и захлебывается от смеха. А вот его окружили взрослые ребята на велосипедах. Они загораживают его от меня. Я не вижу его. Я вижу спины, спины на велосипедах, велосипеды, велосипеды, потом все расступаются, а он стоит и смотрит. Стоит и смотрит на меня, и все смотрят. Взрослые ребята пропускают его, и друг идет ко мне. Он берет меня за руку. Я теряю тумбу, я не чувствую ее под собой, тумбы нет. Я стою на роликовых ногах, и он тянет меня вперед, тянет за собой, торопит поспевать за ребятами на велосипедах. Я спотыкаюсь, спотыкаюсь, спотыкаюсь, а они смотрят на меня, показывают пальцем и смеются.

Я впервые один покинул двор. Мне было хорошо на тумбе, но я доверился другу. Другу надо доверять. Друг не сделает зла. Он спешит за взрослыми ребятами, он не хочет отстать. Я чувствую, он хочет быть с ними, так как я хочу быть с ним. Они ему друзья, как он мне. Он тянет меня за руку и уводит за ними все дальше. Они все реже оглядываются и уже не смеются. Друг выбился со мной из сил. Взобравшись на гору, мы остановились перед крутым спуском – головокружительной аллеей, окруженной цветами и мы на самой ее вершине. Друг растерян. Он видит, веселая компания сворачивается, седлает велосипеды.

– Дай ему пинка под зад! - доносится с их стороны, - у него своя дорога!

– Малахольного на мыло!

– Шваль в утиль!

– Тумбу-юмбу в расход!

Друг развернул меня лицом к длинному крутому спуску. Он встал передо мной, протянул мне руки и сказал: «Ничего не бойся, иди ко мне». Я вложил свои руки в его ладони. Он медленно потянул меня с горы, двигаясь лицом ко мне, а потом сильно дернул и, отпустив мои руки, ушел в сторону.

- Езжай домой! - донесся его голос уже из-за спины. Вокруг все замелькало и понеслось прочь. Гогот и гиканье тоже постепенно отдалились.

Длинный спуск окончился клумбой и жухлыми цветами. Мама удивится порванной рубахе и содранным ладоням, когда я вернусь домой. Шагать на коньках неудобно, ноги подворачиваются. Окружение безлико и однообразно. Ищу дом. Мне сначала кажется, что дом близко, но он маленький, потом кажется, что дом большой, но он далеко. Все равно куда идти, все дома одинаковые – сначала маленькие, потом большие, или наоборот, шершавые. Много дверей. Стер в кровь ногу. Все тумбы заняты. Пошел дождь.

Кто-то посмотрел сверху и увидел его крошечной точкой у самого основания монолитной стены без окон. Вдоль неё, прижавшись спиной, двигался он к бетонному козырьку над еле заметным ходом в подземелье, спустившись на несколько ступеней, он защитил себя от дождя. Только лишь разбивающиеся о тротуар капли теперь летели ему в лицо. Могло ли это волновать его или расстраивать, способен ли он оценить свое бедственное положение, утрату привычного мира, к которому без посторонней помощи ему нет возврата? На то у него нет ответа, нечто заперто в его теле и скрыто, а на лицо обычная его бесчувственность и почти нулевая эмоциональность, внешне превратившая человеческое дитя в хлипкий полу-манекен, с вялотекущим брожением полу-сознания. Туда дождь не проникает, он как по воску стекает по нежному бархату юношеской кожи, заглядывая в вечно отрешенные глаза.

Мальчик-манекен подпирал стену, когда дом покачнулся и мелко задрожал от раската грома. Он подушечками пальцев цеплял её неровности, удерживая равновесие, но когда опорная нога в коньке неуклюже подвернулась, он полетел по отвесным ступеням вниз, исчезнув из виду в темноте, и остался там лежать у подножия лестницы недвижимым.

Сознание прояснялось постепенно. Шорох дождя, полумрак, еле различимая дверь. Ему даже почудилось, что она чуть приоткрыта и сквозь щель виден свет, и странный запах, и тепло будто бы. Но он продолжал лежать, уткнувшись в ступени, пока дверь не изменила своего положения. За ней он увидел, сидящего в кресле старого человека, укрытого толстым мексиканским пледом – белым с яркой полосой у края и тяжелой бахромой. Все, что окружало его, было крепко и устойчиво, и мальчику отчего-то знакомо, он не на чем не останавливал взгляд, скользил по массивной мебели, но мог сказать, что для него все это не ново. Мы не станем бегать глазами по обстановке собственного дома. И человек – у него не было лица, потому что оно ему совершенно не требовалось, как, впрочем, и всем остальным. В следующую минуту мальчик оказался спиной к закрытой двери, уже без обуви, в чем-то плотном, как валенок, мгновенно сковавшим его теплом. Лежа на просторном диване, он думал: «мир устроен так: куда бы ты ни шел, ты всегда приходишь домой».

Мальчик вздрогнул и очнулся от особенно протяжного раската грома. Виденье исчезло, он по прежнему лежал там же у нижних ступенек, и предполагаемая дверь осталась за спиной. Непроизвольным движением, он легонько задел её. Она подалась вперед и медленно отворилась, издав приятный шаркающий вдох. В комнате, чуть подсвеченной голубым экраном телевизора, под монотонный звук помех, на диване уснули отец и мать. Мальчик не хотел их будить, но они проснулись и разом открыли глаза. Мама встала, сдвинула штору на окне, за ним была кирпичная стена, подсвеченная голубым, и принесла таз с голубой водой, в котором стала мыть его голубые ноги. А он приближал свое лицо к экрану до тех пор, пока все перед его глазами не превратилось в голубой песок.

И все же по-прежнему шел дождь, и он снова нашел себя у приоткрытой двери. Скопившаяся в подземелье вода уже чуточку приподнимала его и покачивала. Мутило. От кома внутри хотелось избавиться, вытолкнуть его куда-нибудь. Единственным выходом для него стала податливая дверь комнаты. Ком проскользнул меж косяков в свинцовый желоб, спускавшийся еще глубже в темноту, но и мальчик не удержался и незаметно для себя сам съехал по желобу вслед и очутился в ровном сером сумраке. От резкого подвального духа что-то изменилось – откуда-то послышался призывный звон колокольчиков, а слабый свет, проникавший снаружи стал меркнуть и совершенно исчез, потому что дверь там, наверху, медленно - медленно затворилась. Всё погрузилась во тьму. Мальчик упал на колени и пополз, утопая ладонями в глубокую прохладную пыль. Впереди забрезжило еле различимое розоватое марево, оно служило ему ориентиром, пока он не уткнулся в достаточно узкое отверстие в массивной стене. К тому же, в толще кирпичной кладки оно сужалось, и нельзя было сказать наверняка, достаточно ли оно по величине для головы и плеч на выходе, но туда неотступно тянуло. Он просунул голову и плечи и весь подался вперед, пока его мертво не сдавило со всех сторон, и вернуться уже не было никакой возможности, зато под коньками обнаружился упор, и двигаться к свету стало немного легче. Снаружи уже слышался шелест дождя, но пришлось приложить еще немалые для него усилия и даже немного хитро провернуться, чтобы протолкнуть стиснутое тело сквозь кирпичную толщу стены.

Он высвободился из отверстия и плюхнулся под холодный дождь в раскисшую грязь, раскровив локоть и ободрав о стену щеку и висок. Звон колокольчиков прекратился, но внутри него самого надрывно загудело, потом щелкнуло, что-то высвободилось и задышало. Живые чувства хлынули в него разом. Мир распахнулся всеми окнами: запахи и звуки, клоки воздуха, вкус дождя. Он ощутил и боль, и страх и счастье одновременно, каким-то чудом превратившись в живого человеческого ребенка. Он разом осознал произошедшее с ним и почувствовал себя навсегда потерянным, но живым. Еще непривычно ощутил собственные рыдания, рвущиеся из груди, как нарыв из души. И он дал им волю и нашел в них радость и легкость – рыдать, размазывая кровь и грязь по рукам и лицу. Перед глазами в слезах проплыли, словно рыбы, и уплывали все дальше мама, отец и друг, и он спешил за ними, битком набитый новыми не вполне осознанными чувствами, сам, в пробивающейся золотой чешуе.

И было уже не важно, что он снова лежал у всё той же двери в подземелье. Он появился на свет в ночи, вырвался из треклятой комнаты-западни и больше туда не пойдет. Вверх – это ясно как день, нужно карабкаться вверх, только вверх по мокрым ступеням, затекшими, окоченелыми конечностями. Ледяной дождь окатил его, как только он покинул бетонный навес и ночной холод пронзил его тысячами игл.

По слепо подсвеченному городу, сотрясаемый ознобом, он упрямо шагал как на котурнах на роликовых ногах, но теперь ему было этого мало, он понимал, что уже не может как прежде. Мальчик остановился, закрыл глаза и призвал единственного своего учителя и сам с фотографической точностью воспроизвел динамику его мастерского владения коньком. Склонившись вперед, он оттолкнулся и почувствовал движение, конек покатился. Переставил вперед другую ногу, без спешки, легко перенес центр тяжести, оттолкнулся, и мир сдвинулся с места и все быстрее и замелькали его ноги преодолевая расстояние, бесследно растворился прежде мешавший ему барьер. Растаял и город, оставшись где-то внизу, куда улетали капли дождя в подсвеченное марево, где ощущалась лишь легкость и невесомость чуть касающихся земли коньков. Пришло тепло. Его сопровождали звезды и дождь.

В посветлевшей голове, в сладостном головокружении теснились слова:

На заре …, на заре

Когда дом унесло … ручьем.

И дождем ненужные звезды.

Он врезался в теплый свет фонарей парка, высекая из луж снопы сверкающих брызг. Их огненный пунктир вел его к дарам новой жизни. Его встречали громадные воздушные шары, они деловито теснились, утопая в мягкие бока друг друга, раскачивая на канатах плетеные корзины для пассажиров. Под шарами огонь, поддерживающий их на лету, согревающий внутренний дух. Невидимый хозяин усиливает подачу газа и пламя, взревев под шаром, врастает и проникает в его недра, освещая исполина изнутри. Тогда шар на мгновенье отражается в изумрудно-бирюзовом море, величиной с три футбольных поля. Там на рейде кренясь стонут трехмачтовые корабли в полном парусном облачении. Они совершая маневры, скрежещут бортами, бьются мачтами, атакуют водяными пушками, в свете прожекторов рассеивая радужные полотна, обрывающиеся водяными лохмотьями. Их невозмутимо, двигаясь своим ходом, пронизывают дымы от готовящейся на кострах снеди и по земле стелятся они, и по воде. Вплетаются и беспокоят нюх новоиспеченного гурмана, чей нос, тотчас услыхав зов нового, легко направляет своего хозяина от лотка к лотку. В добрых, масляных лицах пышных лотошников играют языки пламени их жарких костров, и руки их всегда вытянуты навстречу любому интересующемуся с увесистыми кусочками снеди на шпажках. Подхватывая самые жирные ломтики, проходят фокусники и клоуны на подпружиненных ходулях. Широко шагают они в просторных одеждах из пестрых тряпок, бьют в тарелки и ходят колесом.

Но, где же праздные посетители? Они от дождя растаяли? Нет, они собрались в ожидании иного чуда. Их сотни, тысячи, сотни, сотни тысяч. Сплошным ковром окружили они просторную площадь, посреди которой стоит исполинская кровать величиною с гору, в ней на подушке, под одеялом спит человек. Грудь его ровно вздымается, и веки закрытых глаз с пушистыми ресницами еле заметно подрагивают. Рядом лежит черный пес, под стать хозяину по величине. За его спиной сказочный механизм на колесах, отдаленно напоминающий подъемный кран. И люди, как муравьи вокруг в красных камзольчиках. Веревками, через высоко расположенные на кране лебедки, они удерживают каждую часть собаки-марионетки величиной с дом. Она не спеша поднимается, потягивается, разминая лапы, подходит к кровати. Пес игриво тянет одеяло хозяина, и никто уже не обращает внимания на передвигающийся за ней подъемный механизм, а суетящиеся на нем с веревками люди – это ее маленькие лакеи, они сами по себе, а собака, совершающая плавные, словно замедленные прыжки по огромной площади, чудесным образом жива.

Открылись глаза великана – это девочка. Её лицо, из гнутых листов фанеры, гипнотически притягивает внимание и не отпускает. Оно удивительно естественно и спокойно. Ты видишь стыки и ее внутренние механизмы, веревки и многочисленные внешние устройства управления, но ты веришь, что она жива. Мало того – ты знаешь, что ее жизнь во столько же раз мощнее твоей, во сколько раз она больше тебя.

При помощи своего крана и еще полусотни управляющих ею людей, кукла-марионетка садится на кровати, поднимается на ноги, принимает душ, словно водопад. Её одевают в простое платье. Сандалии на ремешках несут пятеро самых крепких ребят из краснокафтанных лакеев. Каждый из них имеет свою позицию, своё задание для отработки самого тонкого движения, и они кружатся вокруг гигантских кукол, как лилипуты под ногами Гулливера. Иногда они выполняют почти акробатические действия: разбегаются вдвоем и прыгают с платформы крана, зависая на одной веревке, чтобы кукла, делая шаг, согнула ногу.

Девочку-марионетку поднимают над площадью так, чтобы она еще лучше смогла разглядеть город и людей, собравшихся посмотреть на нее. Оттуда она начинает свой путь. Она идет по воздуху над улицей с чуть заметной улыбкой, медленно и дружелюбно осматривает она крошечных людей вокруг. Движения ее будто слегка сонные, умиротворяющие, привораживающие.

И я вдруг понял, как мы близки с ней. Как она мне нужна и как я хочу взять ее себе. Она – это почти как он – ДРУГ, и я возьму её с собой всю, величиной с дом. Что мне может помешать!? Она всегда будет идти там, над домами и дворами, и этого уже будет достаточно. Я подарю её другу – ОН Я и ОНА… НА ВСЮ ЖИЗНЬ.

Мальчик пошевелился на тумбе, поёрзал, глубоко вздохнул.

Он поднял голову, поискал глазами. Друг что-то затевал: с другого конца двора, он тащил волоком железный лом.

Я слез с тумбы и кожей, волосками на теле ощутил, как друга это удивило. Я пошел за ним. Он вошел в дом, и мы поднялись на самый последний этаж. Оттуда вертикальная металлическая лестница вела к люку на чердак.

Друг тащил лом, перехватывая его из руки в руку. Я поднимался по лестнице следом за ним и мне хотелось помочь ему. О, какое это прекрасное чувство иметь силу помочь другу. Запрокидывая голову, я видел лом, он был направлен точно в меня. Когда рука друга сорвалась с металлической перекладины, лом выскользнул, послышался вскрик. Я отклонился, раскрыл ладонь и сомкнул пальцы. Наши взгляды встретились. Я протянул другу пойманный лом и в награду от него получил благодарный взгляд.

Он пробирался под нависающими балками чердака, я шел за ним. Мы не говорили, нам просто было хорошо, хорошо вдвоем. Мы нашли заколоченную гвоздями дверь, ведущую на крышу. Несколько ударов ломом и друг выбил её. Мой друг, мой бесстрашный друг. Дверь распахнулась, и он вышел в небо.

Друг не боится высоты. Он становится к самому краю и, вольно раскинув руки, смотрит вдаль. А я боюсь, теперь страх затаился во мне, не выдуманный, настоящий. От него холодок по спине. Я сделал лишь шаг на крышу, и мой живот скрутило от незнакомого чувства. Пришло время остановиться и рассудить все в себе. Еще слишком недавно я появился на свет, благодаря ему – моему другу, он открыл мне мир, дал его пощупать. Теперь я должен научиться его силе, его бесстрашию. И, отныне мне есть с кем говорить. Я хочу говорить. Я буду говорить.

Издалека смотрю на друга. Почему он стоит на краю, о чем думает? Его руки как крылья, и я поднял свои, положив ладони на упругий воздух, чуть покачнувший меня. Мне хочется знать, чего он задумал? Неожиданно легко, от одного лишь желания, я проник в его мысли, и они мне не понравились - серость, и пустота, может там не хватает меня. Я вошел в его время: прошлое, настоящее изучил будущее, я и дальше не видел пределов, но также и смысла в поисках. Куда бы я не шел, он там стоял один, вообще один. И я понял, чтобы быть с ним, я должен побороть страх и встать рядом, тогда он заметит меня и поймет, что я есть.

Я поднялся на непослушных подкашивающихся ногах и сделал несколько шагов вперед, сперва чугунными ногами, потом деревянными, одновременно замечая, как с каждым шагом во мне нарастает сила. А потом, не заметив сам, я перешел на бег и даже уже не на каждый мой шаг, не каждая моя нога касались крыши. Я поднял руки и почувствовал, как поддерживает их воздух. Невесомая легкость в голове, мысли приобрели крылья и летали, как ласточки, так же быстро и отточено, в моей голове все стало отточено. Я приближался к краю, где стоял друг и боялся, что мои ноги совсем перестанут касаться крыши. И вот тогда главная мысль ворвалась в меня, окончательно сотворив наше будущее: разве не друг помог мне сделать шаг в мое теперешнее состояние, разве я, продолжая сидеть на тумбе, смог бы преодолеть себя и вырасти? Теперь моя очередь, теперь я вижу дальше, я сильнее и сейчас моя забота сорвать друга с его тумбы. Теперь, я должен говорить, я хочу это произнести, я говорю. Я прыгаю и, вывернувшись в прыжке, протягиваю ему руки и кричу: «Ничего не бойся, иди ко мне!» Он всплеснул руками в попытке удержать равновесие, и, я перехватил их. Мы легко скользнули, подхваченные упругим потоком, как городские птички резанули воздух, и перешли в планирующий полет. Нет для друга лучшего подарка. Мы летим к ней, девочке, идущей по небу. Мы больше не будем лилипутами, мы станем Гулливерами как она. ЭТОТ МИР НАШ.

Мальчик, пролетая над двором, видел собравшихся внизу людей, они стояли, запрокинув головы, насторожено глядя как две тени легко соскользнули с крыши. И он в последний раз, отыскал глазами свою тумбу, и на его лице впервые промелькнуло некое подобие улыбки.

День. Дом. Окно во двор на пятом этаже. Она уткнулась лбом в холодное стекло и смотрит на одинокую, пустую тумбу во дворе. Мужчина за ее спиной, заглядывает ей через плечо:

– Ты сделала аборт?

– Да.

– Хорошо.

Она закрыла окно, и оно исчезло, затерявшись среди сотен подобных ему.