Турист Поттер: Очарование Парижа

***

Сонорус!

Всем доброго дня! Изначально по совету из комментариев хотел создать пустышку, но немножко увлекся, и делюсь с вами первой главой. С продолжением вернусь в четверг-пятницу, и затем постараюсь придерживаться регулярных обновлений раз в два дня.

Небольшой стимул для автора - каждые 100 лайков = дополнительная, внеочередная глава вне привычного графика обновлений. Пока вы в ожидании продолжения - можете прожимать "Нравится", и добро пожаловать в комментарии, буду рад обсудить с вами ваши впечатления.

Финита!

***

Когда автоматические двери поезда «Евростар» с мягким шипением разъехались, на Гарри обрушился хаос самого оживленного вокзала Европы. Gare du Nord встретил его величественным и суетливым размахом. Высокие арочные своды из чугуна и матового стекла, потемневшие от времени, казались скелетом гигантского доисторического зверя, запертого в центре города. Сквозь стеклянную крышу пробивались косые лучи утреннего солнца, высвечивая миллиарды пылинок, танцующих над головами сотен людей.

Гарри шагнул на платформу, инстинктивно поправляя лямку своего рюкзака. Вокруг него пульсировала жизнь, не похожая на сдержанную суету Кингс-Кросс. Здесь всё было громче, быстрее и пропитано какими-то иными ароматами. Запах горячего металла и дизеля смешивался с дурманящим шлейфом из ближайших киосков «Paul» — густым ароматом свежевыпеченного сливочного масла, жженого сахара и крепкого эспрессо.

Он остановился у огромного информационного табло, где буквы и цифры механически перещелкивались, обновляя расписание. Амстердам, Брюссель, Лилль, Кельн... Весь континент лежал перед ним, расчерченный тонкими линиями железных дорог. Никаких каминов, никаких порт-ключей. Только сталь, электричество и бесконечные мили пути.

— Я в Париже, — тихо произнес он, пробуя слова на вкус. — Я действительно это сделал.

Чувство было опьяняющим. В кармане джинсов лежал магловский паспорт на имя Генри Эванса — документ, который Гермиона, проявив чудеса бюрократической изворотливости, выбила через свои каналы в Министерстве. В другом кармане хрустели настоящие евро, полученные в Гринготтсе (гоблины взяли грабительский процент за конвертацию галлеонов в магловскую валюту, но сейчас это казалось сущим пустяком).

Гарри завертел головой, пытаясь сориентироваться среди указателей. Надписи «Sortie», «Billets» и «Grandes Lignes» рябили перед глазами. Он вспомнил наставления Флёр, которые та (когда-то давно, когда он забегал к Уизли вместе с Тедди) давала ему за кухонным столом в Норе, активно жестикулируя изящными руками: «’Арри, парижане — они такие... гордые. Если ты спросишь что-то на английском сразу, они могут сделать вид, что ты — пустое место. Скажи хотя бы „бонжур", это откроет тебе двери».

Он решил преодолеть себя, и попробовать завести дежурный разговор – без практической пользы, просто для интереса. Набрав в грудь побольше воздуха и стараясь унять легкую дрожь в коленях, Гарри направился к прохожему — импозантному мужчине в безупречном кашемировом пальто, который изучал газету у колонны.

— Экскюзе муа, — начал Гарри, стараясь максимально смягчить согласные, как учила Флёр, хотя его акцент всё равно напоминал скрежет ржавого котла. — У... э-э... у э ле метро, силь ву пле?

Мужчина медленно опустил газету, смерил Гарри взглядом с ног до головы, задержавшись на его чересчур новой магловской куртке и растерянном выражении лица, и ответил с безупречным, почти аристократическим британским акцентом:

— Прямо по коридору и налево, сэр. Вы не пропустите указатели с большой буквой «М». Приятного дня в Париже.

Мужчина вежливо кивнул и снова скрылся за разворотом «Le Monde». Гарри застыл на месте, чувствуя, как его уши медленно наливаются пунцовым цветом. Его английское происхождение, видимо, светилось над головой ярче, чем Люмос Максима. Но неловкость быстро сменилась радостью.

Никто не узнал его. Никто не вскрикнул: «Смотрите, это Гарри Поттер!». Никто не бросился пожимать ему руку или изучать его лоб под челкой. Для этого джентльмена он был всего лишь очередным неуклюжим британским туристом, который заблудился на вокзале. Это было самое странное и прекрасное чувство в его жизни — быть «просто одним из тысяч». Его анонимность была его новой суперсилой.

Он двинулся по направлению к выходу, следуя за потоком людей. Миновав массивные стеклянные двери, Гарри оказался на верхней ступени лестницы, ведущей к площади.

***

Город встретил его ослепительным светом. Парижское солнце казалось более белым, более ясным, чем лондонское, оно заливало фасады зданий из светлого камня с их коваными черными балконами. Воздух был другим — сухим, вибрирующим от энергии моторов и криков уличных торговцев.

Гарри закрыл глаза на секунду и сделал по-настоящему глубокий вдох, наполняя легкие этим новым миром. Здесь пахло свободой и неизвестностью.

— Это моя жизнь, — прошептал он, открывая глаза и глядя на бесконечный поток желтых такси и пеструю толпу. — Я сам это выбрал.

И, поправив рюкзак, Генри Эванс спустился по ступеням вокзала, растворяясь в залитых светом улицах Парижа.

Шумная привокзальная площадь постепенно осталась позади, сменившись калейдоскопом парижских бульваров. Гарри шел, стараясь подстроиться под ритм города, который казался куда более хаотичным и порывистым, чем привычный Лондон. Солнце припекало, отражаясь от стекол витрин, и лямки рюкзака начали ощутимо натирать плечи, но он упрямо отказывался использовать заклинание облегчения веса. В этом и заключался смысл: чувствовать каждый шаг, каждую милю, каждый грамм своего нового багажа.

Район Марэ встретил его лабиринтом, в котором время, казалось, завязалось узлом. Здесь величественные фасады эпохи просвещения соседствовали с почти средневековыми постройками, чьи вторые этажи нависали над тротуаром так низко, что, казалось, жильцы могли обменяться рукопожатием через улицу. Гарри развернул огромную бумажную карту, которая на ветру хлопала, как крылья испуганной совы. Он сосредоточенно изучал хитросплетение линий, пытаясь сопоставить их с названиями на синих эмалированных табличках: Rue des Rosiers, Rue de Vieille du Temple...

Прошагав добрых десять минут мимо бесконечных еврейских пекарен, из которых доносился божественный запах жареного лука и свежих маковников, Гарри вдруг замер. Он нахмурился, перевел взгляд с карты на башню церкви впереди и почувствовал, как щеки обдает жаром. Название улицы «Rue de Rivoli» на карте было написано вверх ногами. Все это время он бодро шагал в сторону Бастилии, удаляясь от своего временного дома.

Смущенно кашлянув, он обратился к пожилой француженке в элегантном шелковом шарфе, выгуливавшей крошечного, похожего на пуховку пуделя.

— Экскюзе муа, мадам... «Ле Пти Шато»? — он ткнул пальцем в адрес на клочке бумаги. Дама остановилась и разразилась пятиминутной тирадой. Она жестикулировала так активно, что пудель начал подпрыгивать в такт её словам. Сначала указывала куда-то через плечо, затем рисовала в воздухе невидимые зигзаги, прищелкивала языком и дважды повторила слово «а-гуш». Гарри прилежно кивал, не понимая ни слова, кроме общего направления. Когда она наконец улыбнулась и похлопала его по руке, он пробормотал «Мерси боку» и пошел наугад. По иронии судьбы, стоило ему свернуть за угол первого же дома с деревянными ставнями, как перед ним выросла кованая вывеска в виде маленькой башенки.

Это было крошечное, зажатое между антикварной лавкой и галереей современного искусства здание. Переступив порог, Гарри оказался в ином измерении. Внутри пахло старым деревом, воском для мебели и чем-то неуловимо домашним. Потолки были настолько низкими, что Хагрид, наверное, не смог бы войти сюда даже на четвереньках, а узкая деревянная лестница, уходящая вверх в полумрак, скрипела так, словно жаловалась на каждый прожитый век.

За высокой конторкой, заваленной счетами и письмами, сидел месье Дюбуа — сухопарый старик с живыми, всезнающими глазами и пышными усами. Он взглянул на Гарри поверх очков-половинок, и в его взгляде не было того благоговейного ужаса, к которому привык Избранный. Это был взгляд человека, который видел в этой жизни всё — и даже больше.

— Мсье Эванс? — его голос был сухим, как старый пергамент. — Мы ждали вас. Гермиона прислала очень... подробную сову.

Гарри вздрогнул. Услышать свое новое имя от постороннего человека было подобно удару током.

— Эванс. Да. Это я, — подтвердил он, чувствуя, как внутри него медленно прорастает этот новый образ. Дюбуа понимающе подмигнул и приложил палец к губам. Будучи сквибом, он десятилетиями служил связующим звеном между мирами, сохраняя нейтралитет.

— Английский волшебник в поисках тихого отдыха... Мы таких не часто видим, мсье. Большинство предпочитает роскошь магических кварталов, где можно колдовать, чтобы почистить зубы. Но вы... вы ищете другое, — он протянул Гарри тяжелый ключ с медной биркой. — Ваша комната на третьем этаже. Лифта у нас нет, как вы понимаете, мы маленькая гостиница, а не Гранд-Опера. Завтрак с семи до девяти. Моя Клодин печет круассаны сама, так что не опаздывайте — соседи разбирают их мгновенно.

Поднявшись по бесконечной винтовой лестнице, Гарри открыл дверь в свою обитель. Комната была крошечной — кровать, старый платяной шкаф с треснувшим зеркалом и маленькая раковина в углу, где кран капал с мерной, успокаивающей периодичностью. Над кроватью висела выцветшая картина, изображающая Сену в сумерках, а на полу лежал коврик, чьи узоры стерлись под ногами сотен таких же странников.

Гарри бросил рюкзак на пол и подошел к окну. Он распахнул створки, и в комнату хлынул Париж. Прямо под окном, на узкой улочке, кипела жизнь: официант выставлял крошечные круглые столики у входа в кафе, кто-то ехал на велосипеде с охапкой багетов в корзине, слышались смех и бесконечные звонки велосипедных колокольчиков.

Он присел на край кровати, которая отозвалась жалобным, но уютным скрипом. Здесь, в четырех стенах «Ле Пти Шато», Гарри впервые за долгое время осознал абсолютное спокойствие в своей голове. Никто не ждал от него геройских поступков. Никто не следил за его каждым шагом, чтобы написать об этом в «Пророке». У него не было расписания тренировок, встреч с Кингсли или визитов вежливости.

Он был просто Генри Эвансом. И у него не было ни единого плана на ближайшие двенадцать часов. Это было ошеломляюще. Это было пугающе. И это было самое чистое счастье, которое он когда-либо знал. Свобода пахла парижской пылью и свежим тестом, и Гарри, откинувшись на подушку, впервые за долгие годы закрыл глаза не для того, чтобы забыться, а для того, чтобы просто прочувствовать этот миг.

***

Скрипучая кровать в «Ле Пти Шато» оказалась на удивление удобной, но жажда открытий не позволила Гарри задержаться в номере надолго. Как только солнце начало клониться к западу, окрашивая крыши Марэ в персиковые и медные тона, он подхватил куртку и снова спустился по стонущей лестнице. Месье Дюбуа проводил его коротким кивком, не отрываясь от вечерней газеты, и Генри Эванс шагнул в прохладные сумерки своего первого парижского вечера.

Вечерний Париж преобразился. Вдоль узких улочек один за другим вспыхивали старинные фонари, заливая мостовые мягким, золотистым светом, который дробился в отражениях витрин. Город наполнился особым гулом: звон бокалов в бистро сливался с певучей французской речью, а откуда-то сверху, из открытого окна с кружевными занавесками, доносились меланхоличные звуки аккордеона.

Воздух стал плотным и многослойным; теперь к запаху свежего хлеба и обжаренных зерен кофе примешивался тонкий, горьковатый аромат сигаретного дыма и влажной пыли набережных. Мимо Гарри проходили влюбленные парочки, не замечая ничего вокруг, и шумные компании студентов, чьи взрывы смеха заставляли его невольно улыбаться. Он шел без цели, позволяя улицам самим выбирать его путь.

На углу Rue du Bourg-Tibourg его внимание привлек крошечный ресторанчик с темно-синим козырьком. На вынесенной к дверям грифельной доске мелом было выведено меню. Большинство слов ускользало от понимания, но цены выглядели вполне по-божески, а внутри горели уютные свечи. Гарри решительно толкнул дверь.

Официант, облаченный в классический белый фартук до пят, с безупречной осанкой проводил его к маленькому столику в углу. Меню в кожаном переплете оказалось еще более загадочным, чем доска на улице. Глаза Гарри выхватили знакомое по урокам Флёр слово «Escargot».

«Звучит легко и по-летнему. Наверное, какой-то салат с зеленью или легкая закуска», — решил он. — Эскарго, сильвупле, — произнес он, стараясь выглядеть максимально уверенно.

Когда через десять минут официант поставил перед ним специальное блюдо с шестью углублениями, Гарри застыл. В каждом углублении покоилась крупная, глянцевая от чесночного масла улитка в собственной раковине. К блюду прилагались странного вида щипцы и двузубая вилочка. Гарри уставился на этих моллюсков. Они, хоть и были искусно приготовлены в соусе из петрушки, казались ему выходцами из Запретного леса.

«Рон бы этого не пережил, — пронеслось в голове Гарри. — Он бы либо упал в обморок, либо начал бы искать способ изгнать этих "чудовищ" из тарелки заклинанием».

Сделав глубокий вдох и вспомнив, что он теперь Генри Эванс — человек, открытый миру, — Гарри вооружился щипцами. С первой улиткой пришлось побороться, но, когда он наконец извлек её и отправил в рот, его брови удивленно взлетели вверх. Маслянистый соус, яркий вкус чеснока, аромат трав и нежная, чем-то напоминающая грибы текстура самого моллюска оказались... великолепными.

Он съедал одну за другой, удивляясь собственной смелости. Чтобы закрепить успех, он заказал бокал красного вина — здесь никто не спрашивал его паспорт, достаточно было того, что он вел себя как взрослый путешественник. Официант, заметив пустую тарелку и довольное лицо гостя, одобрительно кивнул:

— Vous aimez les escargots? Bien! (Вам нравятся улитки? Хорошо!)

Это была маленькая победа. Первый шаг за пределы привычного английского завтрака и овсянки. Если он смог съесть улитку, значит, он сможет справиться с чем угодно.

***

После ужина, слегка хмельной от вина и свежих впечатлений, Гарри вышел к набережной Сены. Река была темной, почти черной, в ней длинными иглами отражались огни фонарей. А вдалеке, за ажурными мостами, в ночное небо вонзалась Эйфелева башня. Она не воспринималась простой железной конструкцией — подсвеченная тысячами ламп, она казалась золотым маяком, указывающим путь в будущее.

Гарри остановился, облокотившись на каменный парапет. Прохладный ветер с реки шевелил его каштановые волосы.

«Мама никогда этого не видела, — подумал он, и в груди шевельнулась привычная, но уже не острая боль. — Папа тоже. Война забрала у них возможность просто гулять по чужому городу, пробовать странную еду и смотреть на эти огни».

Он не чувствовал горя. Скорее, это было глубокое чувство ответственности перед жизнью.

«Я здесь за них тоже. Я живу за всех, кто не смог дойти до своего рассвета. Я свободен, и я использую каждую минуту этой свободы, чтобы видеть то, что не увидели они».

Гарри улыбнулся башне, словно старому другу. Где-то в кармане куртки компас Артура всё еще указывал на север, к «Норе», но ноги Гарри твердо стояли на парижском берегу. Он медленно побрел вдоль Сены, наслаждаясь каждым мгновением этой ночи.

***

Когда огни Эйфелевой башни остались далеко позади, а гул набережных сменился тихим шепотом узких улочек Марэ, Гарри наконец добрался до дверей «Ле Пти Шато». Ночной Париж уже окутал город мягким саваном, и даже неутомимые скутеры смолкли. Гарри осторожно, стараясь не тревожить спящего за конторкой месье Дюбуа, поднялся по знакомой скрипучей лестнице. Каждая ступенька теперь звучала не как жалоба, а как приветствие старого знакомого.

Войдя в номер, он не стал зажигать свет. Ему хватало бледного сияния луны, пробивающегося сквозь приоткрытое окно. В комнате пахло ночной прохладой и пылью старых книг. Гарри быстро скинул ботинки и куртку, чувствуя приятную усталость в мышцах — ту самую «туристическую» тяжесть, которая свидетельствует о насыщенном дне.

Он опустился на кровать, и матрас привычно прогнулся под его весом. В голове калейдоскопом крутились образы: золотистые блики на Сене, вкус чесночного масла, удивленный взгляд прохожего на вокзале и бесконечные, тянущиеся к небу крыши. Но, в отличие от прежних времен, эти мысли не вызывали тревоги. Они не были предвестниками видений или планами битв. Это были просто впечатления.

Гарри натянул одеяло до самого подбородка. Едва его голова коснулась подушки, он почувствовал, как сознание плавно и легко соскальзывает в темноту. Шрам не тянул болью, а мысли не путались.

Он уснул мгновенно — спокойным, глубоким и чистым сном человека, который точно знает, что завтрашнее утро не принесет ничего, кроме нового города и новой чашки кофе. Это был сон без сновидений, плотный и целительный, как само забвение.

*** Больше глав и интересных историй - по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется - работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью : )

От автора

Все права принадлежат правообладателям)

Больше глав и интересных историй - на https://boosty.to/stonegriffin/