Тварь

Та, что встретила у порога, не могла быть его женой, просто не могла… Словно голый скелет, обтянутый бледной кожей, с космами немытых волос, собранных на затылке в уродский пучок, и этот пустой взгляд серых, будто невидящих глаз… С трудом поборов желание развернуться и уйти, он все же шагнул к ней, осторожно приобнял рукой, неловко ткнулся губами в горячий лоб.

Я скучал… – прошептал он.

Иди в дом – голос был низким и ровным, как у автоответчика. Это был не ее голос…

Она толкнула дверь, пропуская вперед. Не снимая обуви, он прошел прямо на кухню – это было верное решение – некогда опрятные, наполненные еле уловимой семейной теплотой комнаты теперь казались мрачными и чужими: шторы задернуты, на полу разбросаны вещи, тут и там следы незавершенной приборки, запах затхлости и запустения. Она шла за ним, тяжело ступая и невольно болтая руками; голова ее была опущена, взгляд устремлен под ноги; она держалась на расстоянии: не догоняла и не отставала.

Он отдернул занавески на кухне, распахнул окна, ногой выдвинул из-под стола табурет и уселся на него. Солнечные лучи нетерпеливо ворвались в дом, сверкая кристаллами пыли – на подоконнике, на столе, на серванте; свежий воздух дыхнул теплым ароматом лета, умчался вглубь коридора.

Она зашла на кухню и встала, прислонившись к шкафу.

Дочь спит? – Спросил он в пустоту.

Спит.

Все же глянул на нее. Их глаза встретились и… ничего – ни одной эмоции, мысли, ни произвольного желания улыбнуться… ничего. Будто бы чужие люди.

Он чувствовал, как необъяснимое склизкое волнение растеклось по шее, и тошнотворная волна слабости окатила ноги. Встал и, стараясь не выдавать непонятного смятения, зашагал к детской. Уткнулся в закрытую на шпингалет дверь. Почему она закрыта?! Неосторожно рванул рычажок, разодрав в кровь пальцы, с шумом ввалился в детскую. Внутри кавардак, как и во всем доме, кроватка переставлена со своего места прямо в центр комнаты, вся обмотана и завалена какими-то тряпками. Из нее уже доносился плач.

Выдохнув, он подошел и неуклюже взял дочь на руки, стал качать, убаюкивая и внимательно осматривая маленькое тело. Все в порядке, ребенок как ребенок, жив-здоров, плачет, как и все детки этого возраста, – говорил себе; и говорил – старый дурак, совсем заработался, нервы ни к черту, – а после – и все-таки что-то тут не так! С дочерью на руках он бродил вокруг кроватки, рассматривая местами ободранные обои, исцарапанный пол, сорванный и брошенный комом в углу тюль… Смотрел, а в голове роились мысли…

Уложил ребенка обратно в кроватку – убаюкать не получилось… впрочем, никогда не получалось. Вышел из детской, оставив дверь приоткрытой, и вернулся на кухню.

Разбудил? – Жена разогрела ему завтрак и снова стояла, прислонившись к шкафу.

Он сел за стол, не отвечая, отодвинул тарелку чего-то склизкого и дурнопахнущего, развернулся и заговорил, стараясь сдерживаться: давно я не приезжал… да… виноват… но я работаю, понимаешь?.. Я работаю!.. Зарабатываю деньги, чтобы мы могли себе позволить чуть больше… Пашу с утра до поздней ночи!.. И вот я приезжаю сегодня, вижу весь этот бардак… хлам, разваленный повсюду… эту невозможную грязь… тебя… Уж прости, не знаю, что произошло за то время пока меня не было, но я не заслуживаю такого обращения… и моя дочь тем более!.. Послушай… что случилось?.. Расскажи мне… я же вижу – с тобой что-то не так… когда это произошло?..

Ее лицо искривилось то ли от злобы, то ли от обиды. Когда произошло? Хороший вопрос – когда? Быть может, когда они купили этот дом? Или раньше, когда решили завести ребенка?.. когда встретились? Столько событий… столько всего произошло, что трудно точно определить, в какой момент жизнь свернула не туда. Может, когда ее раздуло после родов?.. может, когда она сказала «да» на маленьком островке в самом центре озера, куда они уплыли на старенькой лодке?.. может быть, когда на скамье в городском парке позволила подсесть и угостить себя мороженым?.. Может, может, может…

Их история закрутилась стремительно. Игорь не скрывал, что разведен, у него двое сыновей, и ему не хватает дочери… вообще ничего не скрывал: ни работы, ни планов на жизнь, никаких желаний… Этим Аню и зацепил. Из-за этого она вышла за него замуж. Ее мать была категорична, кричала: одумайся!.. ему от тебя только одного и надо!.. первую жену довел до ручки, что та сбежала, и тебе легче не будет!.. он стар для тебя, ты загубишь свою молодость!.. Мать не пускала их к себе, не пришла на свадьбу, не звонила… Явилась в роддом, чтобы подержать внучку в руках и вручить изможденной многочасовыми родами дочери икону со словами: «Она защитит тебя», и больше в жизни молодой семьи не появлялась. Им пришлось вдвоем решать все проблемы. Его родители были заняты мальчиками, сосланными к ним только лишь бы не путались под ногами.

Было тяжело. Игорь взял двухнедельный отпуск, чтобы на первых порах помочь ей, охваченной беспричинными слезами и нескончаемой тревогой за малыша. Муж нянчился с ребенком, ездил за продуктами, сам готовил, стирал и наводил порядок. Он давал ей время прийти в себя, давал возможность выспаться и побыть в уединении. Но две недели пролетели – ему нужно было возвращаться на работу. В последующие месяцы Аня привыкала к новой для себя роли матери, такой невыносимо ответственной и важной, что все предыдущие годы жизни будто бы и были нужны только для того, чтобы закалить ее, подготовить к этому этапу. Она не расставалась с телефоном, вычитывая сайт за сайтом, книгу за книгой – лишь бы все сделать правильно, нигде не ошибиться; научилась купать, кормить, менять подгузники, обрабатывать пупок и складки кожи, быстро прибираться, быстро готовить, спать на ходу и врываться в кабинет педиатра без очереди. Все это время ее не покидало чувство какой-то недосказанности, чего-то недоделанного, упущенного, чего-то очень важного… Терзаемая самокопанием, страхом за малыша, она совершенно не обращала внимания на мужа – когда он запоздало возвращался домой, она уже спала рядышком с детской кроваткой; Игорь осторожно открывал дверь, заглядывал, потом уходил ужинать тем, что оставалось, или купленным по дороге. С раннего утра они успевали немного поговорить. О минутах нежности не могло быть и речи.

Так прошел месяц, за ним второй, а потом что-то случилось. Она сильно располнела, у нее появилась аллергия – небольшое, вечно зудящее красное пятнышко на ладони разрослось в омерзительную экзему, которая распространилась уродскими язвами по всему телу; временами появлялась одышка, поначалу списываемая на лишний вес, но после, на приемах терапевта, аллерголога и пульмонолога, был поставлен диагноз – бронхиальная астма. Врачи советовали по возможности уехать из города. Она и сама чувствовала, что вдали от нескончаемого шума, суеты и неосядающего тумана пыли ей будет лучше.

В тот вечер они сидели, ужинали, и ей все никак не удавалось начать разговор. В конце концов, Игорь сам спросил, в чем дело. Аня рассказала. Это будет непросто – ответил он – но я решу вопрос, обещаю. Муж тяжело принял эти новости, хоть и старался не подавать виду. Через несколько дней вернулся с работы раньше обычного, подозвал баюкающую дочь жену, объявил: решение найдено, послезавтра можем заселяться.

Дом, срочно купленный в кредит, находился на скромном земельном участке, в ста пятнадцати километрах от города, на окраине старой, полузаброшенной деревни, огражденном сплошным забором из красно-бордовых листов сайдинга. За калиткой – бетонная дорожка, по краям которой были насажены кусты крыжовника и черной смородины; по всему участку торчали изломанные деревья яблонь и вишни. За домиком, в трехступенчатое крыльцо которого упиралась бетонная дорожка, стоял покосившийся сарайчик со складированным в нем инструментом да накрытый железным шифером настил объемной поленницы дров. Участок с двух сторон окружал густой хвойный лес, и где-то там, в глубине этого леса, как уверяли при продаже, находилось замечательное озеро, путь к которому представлял собой хорошо утоптанную тропу. Сам по себе дом оказался захудалым (глупо надеяться на лучшее в столь короткий срок, дорогая; нам очень повезло, что появилось это предложение, любимая; все это временные трудности, я рассчитываю, что через год-другой мы отсюда съедем), обшитым выкрашенной в такой же красно-бордовый цвет, как и забор, вагонкой, местами ссохшейся и давшей трещину, с оконными рамами, покрытыми чешуей белой краски, с крышей, устеленной серым шифером, и дешевой, трясущейся от порывов ветра, входной дверью, хоть и закрывавшейся на четыре замка и массивную цепочку, все же не внушавшей никакого доверия и чувства безопасности.

Чтобы приобрести этот неказистый участок и потрепанный временем дом, Игорю пришлось брать кредит, наспех продавать «двушку» почти в центре города, приобретать «однушку» чуть ли не на окраине, продавать седан жены и свой внедорожник, пересаживаться на полуторалитровый кроссовер, в который кое-как вместились все нужные на первое время вещи. Жизнь их кардинально менялась. Теперь мне придется работать больше – говорил он – может быть, искать подработку, поэтому навещать вас получится только по выходным, иначе никак. И говорил: на первых порах тебе, конечно, будет скучно, но верю, что ты справишься, ты у меня сильная, я знаю. И неизменно завершал: люблю тебя.

Они заехали в пятницу утром (ему пришлось брать отгул с последующей отработкой) и все три дня провели вместе, подготавливая жилье: мыли полы и стены, стирали занавески, хлопали ковры, носили дрова на кухню к настоящей русской печи, готовили на неделю вперед, возились с дочерью, и, опьяненные кислородом, не раз смогли насладиться друг другом, не обремененные фактором тонких стен многоэтажек.

Воскресеньем вечером Игорь уехал. Аня проводила его до машины, помахала на прощание рукой, и еще долго смотрела вслед удаляющемуся автомобилю. Теперь она осталась одна.

Неделя начиналась неплохо – весь понедельник палило солнце, резвились облака; редкий ветерок лишь слегка охлаждал изнывающее от жары тело. В доме было невозможно находиться, и мать с дочерью целый день провели на участке – гуляли между деревьев, сидели на крыльце, или под навесом-дровяником. Ребенок, находясь на свежем воздухе, все время спал и ни разу за день не заплакал, что, конечно, не могло не радовать.

Подобным образом прошел и второй день. Дочь вела себя спокойно, мать, вполне насытившись кислородом и дивным видом на лес, пыталась посмотреть какой-нибудь сериал, но неожиданно для себя обнаружила удручающую скорость интернета – даже сообщения в соцсетях отправлялись неизменно после раздражающего кружочка загрузки. Поэтому ближе к вечеру она написала мужу, чтобы к выходным скачал несколько фильмов и сериалов на планшет, захватил пару книг из семейной библиотеки, чтобы ей не пришлось здесь сойти с ума от навалившейся скуки. В доме был телевизор – старый, пузатый, с противно мерцающим экраном, потрескивающим резким звуком; по трем работающим каналам бесконечно крутили российские мелодрамы, новости, да детские передачи. Смотреть это было невозможно, приносило натурально физическую боль.

В среду произошло нечто странное. Аня возилась на участке, кое-как прочитав подкинутую рассылкой статью о пересадке крыжовника. Шла вторая половина дня – тепло, безветренно. Нужные инструменты были найдены в сарайчике – штыковая лопата с толстенным и чересчур тяжелым черенком, рабочие перчатки, садовые ножницы с прорезиненными ручками. Она склонилась над одним кустом, раскопав вблизи целую яму, дабы убедиться, что это «взрослое растение с укрепленной корневой системой», как пишут в статье. Там также писали: «…чтобы не повредить всю корневую систему, выбирайте боковую ветку…». Но откуда ей знать, каким именно образом ветвятся под землей эти корни? Вот и решила отступить от куста подальше и медленно, осторожно раскапывать. Торопиться некуда – день долог, ребенок спокойно спит, оставленный в кроватке, интернет чуть дышит, а занять себя чем-то надо… И вдруг она почувствовала на затылке чей-то взгляд. От поясницы к шее пробежали мурашки, а уши непроизвольно прижались. Она неловко обернулась и чуть было не вскрикнула – перед ней в каких-то двух шагах стояла дряхлая старуха, сгорбленная, одетая в серый, не по размеру балахон; щелки глаз чуть заметны, сжатые мокрые губы подрагивали.

З-здравствуйте – еле выдавила из себя – я могу вам чем-то помочь?

Как? Как она здесь появилась? Единственный вход на участок – болезненно скрипучая калитка, специально такой оставленная мужем. Ты хоть будешь слышать, что у тебя гости! – объяснял он. Да какие тут гости? – отвечала она. И все же оставить несмазанной калитку согласилась.

Но все было тихо; ни единого звука, способного выдать незваного визитера.

Дом… – старуха заговорила глубоким, дребезжащим голосом, подняв руку и указывая скрюченными пальцами за спину хозяйке – проклятый дом… дом на погосте… плохое место… уезжай, уезжай отсюда, дочка… гиблое, проклятое место…

Не дожидаясь ответа, старуха развернулась и поковыляла к калитке. Шла медленно, покачиваясь и, будто любопытный подросток, разбалтывая руками. На этот раз задвижка проскрежетала как надо, огласив всю округу, согнав с деревьев ворох птиц, а после вновь наступила тишина. В доме заголосил ребенок, выводя из оцепенения застывшую у куста крыжовника мать. Та вскочила и бросилась за калитку, но единственная ведущая к дому дорога оказалась пустынна. Но следы? Где же следы? Она крутилась возле калитки, возвращалась к оставленному кусту, всматривалась в заросшую травой землю, но ничего не обнаружила. В доме продолжала голосить дочь, и мать поспешила к ней.

Весь оставшийся день, вечер и ночь прошли в необъяснимой тревоге. Чертова старуха не выходила у Ани из головы. Как подошла так незаметно? Каким образом исчезла так быстро? Вопросы, на которые нет ответа.

Когда на улице стемнело, Аня несколько раз возвращалась к входной двери, проверяя все ли замки закрыты. Она задернула все шторы, перебралась ночевать в детскую. Сна не было. За тонкими стенами гулял ветер, шумели, раскачиваясь, деревья. В самом доме то и дело что-то скрипело, постукивало, шуршало. Прошлые ночи проходили иначе? Или она не замечала? Часы тянулись, а занять себя ей было нечем – интернет окончательно сдох. Ну, ничего – думала – осталось два дня до выходных… приедет муж и привезет книги и планшет с фильмами, сериалами… с этим добром в случае чего будет легче. Она долго сомневалась – написать ему про странную старуху, или нет. Набранное сообщение показалось ей глупой выдумкой, на которую муж в лучшем случае отправит смеющийся смайлик, а скорее всего, вообще проигнорирует. Он писал: «На работе теперь по 12-14 часов. Возвращаюсь никакой и сразу спать. Держусь, жду выходных». Аня решила не тревожить и не отвлекать его по пустякам, а поговорить лично в субботу. Осталось этой субботы дождаться.

Весь четверг она ходила сама не своя. Теперь, когда время бодрствовать, ей хотелось спать. Нужно было кормить ребенка, водить его на прогулки, самой как-то двигаться и чем-то заняться. Решила провести генеральную оборку – процесс, который запросто отнял весь день и часть вечера. Обессиленная, в десятом часу, Аня рухнула в кровать и моментально уснула.

Ей снился сон.

Она стояла в коридоре, погруженная в полумрак, оглядывалась по сторонам, но дальше вытянутой руки ничего разглядеть не могла. Пространство, словно картинка в компьютерной игре, не спешило раскрывать свою сущность, тревожило, но в то же время манило к себе, завлекало. Слабый огонек свечи подрагивал, норовя при очередном дуновении ветра схлопнуться, раствориться в темноте. Откуда здесь ветер? – подумала Аня – Где-то открыты окна?.. или входная дверь? Странно, что ей казалось, будто причина движения воздуха внутри дома кроется в чем-то ином… Она сделала несколько осторожных шагов в сторону гостиной и уперлась в дверь. Попыталась открыть, но та оказалась заперта. Аня точно знала, что дверь в гостиную всегда оставалась нараспашку, но, понимая нереальность происходящего, без лишних эмоций направилась в спальню, где ее ожидало все то же самое. А потом и в детской. Оставалась кухня, на пути в которую двери не было вообще. Стены внутри кухни изменились, став кроваво-алыми, они подрагивали, словно дышали, будто были вывернутыми наизнанку легкими. Обходя отзеркаленное привычное помещение, Аня заметила то, чего (она могла поклясться) лишь секунду назад не было… Осторожно ведя пальцем по нежной и теплой стене, она наткнулась на выступ. Подсветив трепыхавшимся огоньком свечи, Аня увидела обрамленную в такую же кроваво-алую рамку картину, с которой ей ухмылялось миловидное девичье лицо, с обильным, по-детски небрежным макияжем, прической с двумя косичками, охватывающим шею кружевным оплечьем. Это лицо показалось Ане знакомым… И чем больше она в него вглядывалась, тем сильнее ощущала накат беспричинного волнения. Откуда ей знакома эта девочка?.. эта ее ухмылка?.. Что-то изменилось! Аня отпрянула от картины и, стараясь не потушить свечу, развернулась в сторону коридора, из которого теперь доносился какой-то звук… Потянуло холодом, свеча затрепыхалась, звук нарастал… склизкий, хлюпающий, похожий на чавкающий по грязи сапог… будто бы… дом выдыхал!.. Стены сжимались… Аня попятилась, но что-то скользнуло по ее лодыжкам. От неожиданности ноги ее подкосились, и только падая, она по-настоящему испугалась и закричала…

…И вскочила с кровати, непонимающе оглядываясь, пытаясь выровнять дыхание. Сон… конечно… всего лишь сон.

Первым делом – в детскую. Ребенок спит, личико расслаблено, ничто не тревожит его покой. Ну, слава богу – выдохнула Аня и поплелась на кухню варить кофе. Стены дома после такого сна казались приятно обыденными, успокаивающими своей непринужденной статью. Кухня тоже приобрела обычный, неотзеркаленный вид. Распахнув занавески, Аня достала из шкафчика медную турку, банку молотого кофе и сахарный песок, засыпала их в турку, залила водой, поставила на плиту. Довольно потянулась и решила распахнуть окно, чтобы свежий воздух наполнил скромную кухоньку. Как хорошо! Теплый влажный ветерок (видимо, ночью шел дождь) игриво развевал ее не уложенные волосы. Какие замечательные утра в деревне… разве в городе такие увидишь?

Аня вновь сладко потянулась, и взгляд ее упал на незамеченную ранее деталь. Деталь, которой быть не могло… Справа от окна, поперек стены, на уровне чуть выше бедра тянулась разрезавшая обои неровная полоса. Аня настороженно подошла к стене, точно зная, что ничего подобного еще вчера не было. Она вытянула руку и коснулась полосы пальцем… тем самым пальцем на правой руке, которым она вела по влажной ткани легких во сне… пальцем, на котором недоставало ногтя. Как? Как это произошло? Она непонимающе смотрела на палец, ноготь на котором был не сломан, а отсутствовал как таковой вообще, в принципе. Боли не было; касания розоватого ложе щекотали. Аня проследила, куда движетсяматериализованная полоса, хотя изначально знала ответ, и смотрела в окно, за облака, на лазурную, как пишут в книгах, даль неба, на металлический профлист, скрывающий дорогу… смотрела точно так же, как смотрела во сне на картину в рамке… Или это была не картина? Повинуясь какому-то неизвестному порыву, Аня забралась на приставленный обеденный стол и выглянула наружу. Под самым окном трава была вытоптана, словно кто-то переминался здесь с ноги на ногу; следы уводили влево, за дом, где находилась...

Калитка!

Спрыгнув со стола, Аня, совершенно позабыв про кофе, бросилась к входной двери (заперта!.. слава богу…). Выбежав на улицу, она поспешила увидеть калитку и тут же обнаружила отведенную вбок задвижку. Но она точно помнила, что задвигала эту чертову задвижку! Вышла на дорогу, посмотрела по сторонам – никого и ничего – вернулась, и с громким скрежетом закрыла калитку. Так то! Обошла участок, параноидально заглядывая под каждый куст, распахнула дверь в сарайчик с инструментом, покружила у дровенника. Все еще смущенная произошедшим, Аня вернулась в дом, где из кухни уже несло сгоревшим кофе.

Пятница прошла спокойно. Легко переключившись с утренних событий на ребенка, к вечеру Аня, нагулявшись и наведя порядок в сарайчике, позабыла свою тревогу, а об исчезнувшем ногте старалась не думать. К вечеру темные тучи заволокли небо, вдали слышались перекаты грома. Только дождавшись, когда первые крупные капли упадут на землю, Аня забежала в дом. Под монотонно убаюкивающий звук барабанящего по крыше дождя она приготовила ужин – достала из холодильника пару средних баклажанов, помыла, разрезала вдоль, вытащив ложкой середину, бросила на две минуты в кипящую воду; вареные яйца и сыр натерла, перемешала со сметаной и сливочным маслом; выложила получившуюся смесь в сваренные лодочки баклажана, добавила молотого чеснока, соли, щепотку перца и все это отправила в духовку до зарумянивания. Ужин получился великолепным. Аня проверила спящую дочь, а после расслабленно растеклась на стуле.

Дождь все сильнее бился в окна, ветер, со свистом пробивавшийся в каждую щель, казалось, вот-вот подхватит своими могучими ручищами этот хлипкий деревянный домик, поднимет над бушующим циклоном, и унесет их вместе с дочерью, как Элли с Тотошкой через непроходимые пустыни и горы в чудесный Изумрудный город. Жаль, что жизнь имеет мало общего с детской сказкой. Аня почувствовала, как ее окутывает тоска. Интернет вновь пропал; она включила телевизор, но и на его синем экране белела надпись: «НЕТ СИГНАЛА». Швырнув в досаде пульт, Аня рухнула на диван. Спать из-за непогоды не хотелось, и ее ожидала долгая нудная ночь. Так она думала, но скучать не пришлось.

В следующее мгновение сверкнуло, выключился свет, а спустя несколько секунд проревел раскатом гром.

В детской заплакала Роза, и Аня, подсвечивая себе фонариком на телефоне, бросилась утешать малышку. Ребенок плакал, испуганный небывалым шумом. Аня взяла ее на руки и тщетно пыталась убаюкать. Роза извивалась, ревела, давясь слезами. Ну-ну-ну, радость моя, – щебетала Аня – тише, тише, не плачь, все хорошо, мама рядом… Она хотела еще что-то сказать, но оборвалась на полуслове. Ей показалось, что на улице проскрежетала задвижка калитки…

Волосы на руках встали дыбом, сдавило грудь. Быть может, показалось? Аня подкралась к стене, опасаясь приближать к окну. Тяжелый, болезненно противный скрежет повторился, и вслед за ним послышались шаги, неровные, будто кто-то тащил за собой омертвевшую ногу. Видимо, почувствовав испуг матери, ребенок перестал плакать. Аня дрожащими руками положила Розу обратно в кроватку, а сама вышла в коридор. Ее мучил единственный вопрос – закрыта ли входная дверь? Как назло, дождь начал стихать, и неумолимо приближающиеся шаги, звучали отчетливей. Вот они остановились напротив двери. Аня не дышала вслушиваясь. На улице опять громыхнуло, заставив ее проклинать всех ответственных за непогоду богов. И в следующее мгновение дверь распахнулась, открыв перед Аней черную, ломаную фигуру существа. С визгом, самовольно вырвавшимся из горла, она бросилась на кухню. Нож! Надо успеть схватить нож! Защитить Розу! Сердце усиленно толкало кровь, в ушах стучало, она ничего не слышала, только видела, как черная фигура медленно, вытянув перед собой руки, шла на нее. ГДЕ ЭТОТ ЧЕРТОВ НОЖ?! Понимая, что уже не успевает, Аня схватила в руки табурет, замахнулась, готовая защищаться. Черная фигура остановилась, подняв могучие лапы вверх, странно ими подергивая. Только через несколько секунд Аня смогла расслышать то, что фигура говорит: Аня… Аня… это я… я… успокойся, ну?..

Это был Игорь.

Неделя работы далась ему тяжело. Руководство пошло навстречу, подписало индивидуальный график, и, кажется, стало чересчур пристально следить за его результатами. Игорь чувствовал себя странно: с одной стороны, был благодарен, что не пришлось искать подработку на стороне, с другой – он уже не пацан, в конце концов, чтобы так вот «стоять над душой». Тем не менее рабочая неделя закончилась. В девять вечера он прыгнул в свой «Икс рей», заехал в магазин и рванул в деревню. Непогода застала в пути, видимость на дороге снизилась, и гусеница машин плелась со скоростью конной повозки. Добравшись, наконец, в самый разгар грозы к дому, Игорь немало удивился, увидев, что в окнах не горит свет. Выходя из машины, он оступился и сильно дернул ногу, из-за чего после «тащил» эту ногу за собой, опасаясь получить серьезную травму. Кое-как дотянул с пакетами до двери, зашел, и, оказалось, сам того не ведая, до чертиков напугал свою жену. Извиняться друг перед другом пришлось всю ночь.

На завтрак пили кофе с круассанами. Тебе нужно развеяться, – сказал он – проведи выходные в городе, а я побуду с Розой.

Аня согласилась и уже через три часа гуляла по центру. Только приехав в город и чмокнув мужа на прощание, она почувствовала, что может вдохнуть полной грудью. Это была не фигура речи. Ощущение было слишком явным, слишком осязаемым…

В студенческое время Аня чувствовала себя в городе некомфортно. Она всегда была замкнутым человеком, на вечеринки не ходила, в совместных выездах на природу (когда снимался коттедж и за два дня планомерно уничтожался) не участвовала; у нее была пара-тройка близких подруг, принимавших попытки ее расшевелить, но терпевших неудачу, и на этом все. В городе была мать, от которой Аня съехала в общежитие, как только смогла, не желая больше слушать обвинения в лени, замкнутости, нелюдимости. «Все проблемы из детства» – сказал однажды знаменитый австрийский психолог. Аня остро чувствовала правду этих слов, но самостоятельно выкарабкаться из разрастающейся воронки социофобии не могла и замещала решение проблемы усердной учебой, потом работой, а в свободное время, когда возникала опасность рефлексии, погружалась в искусственные миры книг. Так и жила, свыкнувшись со своей «особенностью».

Сейчас, спустя столько лет, когда, казалось, все давным-давно забыто, когда у нее появился муж и ребенок, когда у нее наконец-то образовалась семья, она вновь ощущала эту тревогу, этот страх перед проходящими мимо людьми, так и норовившими заглянуть ей сквозь глаза прямо в душу, чтобы увидеть там бессилие, узнать ее слабость, посмеяться над ней…

Покружив по площади, посетив несколько торговых центров, Аня чувствовала себя невероятно уставшей. Планы на театр, набережную, ипподром, которые она так смело строила в машине по дороге в город, отметались один за другим. Все, что хотелось – лечь на кровать и уснуть. Она поехала в новую квартиру – пустую, гулкую и неуютную; не сдерживая слез, рухнула на кровать и так пролежала до самого утра.

Возвращалась в деревню с радостью.

Звонить мужу не стала, вызвала такси. Сидела на заднем диване, с тоской разглядывая мчащийся за окном пейзаж, как вдруг, возле автобусной остановки, мелькнула знакомая сгорбленная фигура. Остановите на минуту, пожалуйста! – неожиданно для самой себя крикнула Аня. Водитель ударил по тормозам. Аня выскочила из машины и побежала к остановке, но никого на ней не нашла. Фигура, явно видимая секунды назад, испарилась. Но ведь она только что здесь была!.. Или показалось?.. Смущенная, Аня вернулась в такси, и сидела до дома, закрыв глаза, торгуясь сама с собой.

Расплатившись по приезде, она дернула задвижку калитки, вздрогнув от все еще непривычного режущего скрипа. Муж встретил ее у порога – он выглядел невыспавшимся, удивленным ее ранним приездом. Роза всю ночь плакала, – объяснял Ане за кофе – никак не мог с ней управиться, видимо, скучала по тебе. Почти до самого обеда ребенок спал. Игорь распахнул все окна в доме, и в комнатах было приятно свежо. Он рассказал Ане, как провел эти неполные сутки (помимо того, что не забывал кормить Розу оставленными смесями), пока ее не было: первым делом протопил печь, дабы избавиться от сильной влажности после непогоды; наносил дров на кухню с запасом; проверил электропроводку, сказал – провода старые, в следующем году надо все менять, а пока не включай свет повсюду, чтобы вдруг не выбило пробки – потом показал Ане, где электрощиток, но та открещивалась, и лезть в него никак не собиралась. Единственное, что она у него попросила – сделать дополнительный крючок на калитке, чтобы никто не смог открыть снаружи. Зачем тебе это? – спросил он. Аня промолчала.

После обеда Игорь уехал в город, оставив жену нянчиться с проснувшейся дочерью. Роза действительно начала плакать, но стоило матери взять ее на руки, как тут же успокоилась и заулыбалась. Игорь накупил четыре огромных пакета продуктов и вернулся ближе к вечеру. Приделал дополнительный крючок к калитке, поужинал с семьей и в восьмом часу уехал в город до следующих выходных. Аня тогда не знала и даже не могла предположить, что «следующие выходные» наступят совсем нескоро.

Новая неделя началась непримечательно. Аня получала огромное наслаждение, проводя, наконец-то, время с книгой. За первые два дня, отвлекаясь только на прогулки, кормление и уход за ребенком, она прочла «Невыносимую легкость бытия» Милана Кундеры в замечательной мягкой обложке, а также оформленный не в сравнении богаче «Океан в конце дороги» Нила Геймана. Из «бумажных» книг оставалось «Хрупкое равновесие» Рохинтона Мистри, но Аня решила придержать этот роман на потом, когда чуть остынут чувства, потревоженные первыми двумя. На планшете, в «электронке» у нее хранились классические повести Пушкина, рассказы Чехова, и неподдающаяся ни в какую «Анна Каренина» Льва Толстого – читать их не хотелось – глаза от мерцающего экрана спустя несколько часов, проведенных за вдумчивым всматриванием, начинало резать. В то же время пересматривать в десятый раз «Друзей» ничего не мешало.

Погода, как и в начале прошлой недели, стояла прекрасная – не жарко и не холодно; привычно шумел лес, покачивая пушистыми ветвями, пухлые облачка мчались по небу, время от времени сменяясь тяжелыми сиреневыми тучами, но дождя не было.

В среду Аня проснулась с зудящим желанием пойти к лесному озеру. Не раз она засматривалась на теряющуюся за деревьями тропку, но в одиночку, тем более с грудным ребенком идти боялась. Решив сманить в выходной день мужа на семейный поход, Аня, выпив кофе, вновь уселась за сериал. В детской заплакала Роза. Она проплакала весь вечер вторника, почти доведя мать до нервного срыва, непривычную к таким продолжительным капризам. Видимо, это новый этап материнства – решила Аня – испытание на терпение и выносливость. Покормив ребенка, она взяла его на руки, баюкая, ходила из комнаты в комнату пока то ли от усталости, то ли от скопившейся пыли не раскашлялась и вышла на улицу. Ничего удивительного, что на свежем воздухе стало лучше обеим.

Аня провела вне дома весь день – Роза не плакала, а потому удалось спокойно посмотреть несколько серий, даже почитать рассказы Чехова. Вечером, когда над ухом зажужжали комары, ребенок был уложен в кроватку, а на кухне заварен чай с молоком «по-английски», Аня, прихватив горячую полулитровую кружку, вышла на участок смотреть, как укладывается за лесом солнце. Теплый порыв ветра ворошил ее волосы, посвистывал на крыше дома. В этой какофонии звука вполне мог затеряться еще один, если бы Аня ненароком не обратила внимание… на калитку. Чашка выскользнула из руки, разлетелась на мелкие осколки, расплескалась грязной лужей. Калитка тряслась, удерживаемая новым крючком, а главная задвижка дергалась из стороны в сторону, будто кто-то рвался попасть внутрь. И при этом не раздавалось ни малейшего звука… задвижка двигалась абсолютно бесшумно!

Аня бросилась в дом. Захлопнула дверь, провернула все замки, оставив ключ в замочной скважине, в положении «пол-оборота». Побежала на кухню – там, из окна (если забраться ногами на обеденный стол), можно было рассмотреть то, что находится прямо за калиткой! Но за ней никого и ничего не было. За эти несколько секунд ее перестал трепать ветер, а задвижка застыла в закрытом положении.

Аня прошлась по комнатам, занавесила окна. На кухне достала новую чашку, вновь приготовила чай. Руки у нее тряслись, пульс зашкаливал, и успокоиться никак не получалось. Что ЭТО было? В голове перекати-поле – мысли роятся на границе сознания, но в четкие образы не переходят. Чай практически безвкусный, кипяток приятно обжигает горло. А где планшет? – вспомнила – Мне нужно отвлечься…

На десятидюймовом «Самсунге» была единственная вещь, способная успокоить – «Лунный свет» Клода Дебюсси. Под нежные переливы рояля, на третьем или четвертом круге, прямо там, за столом, она и уснула.

Снова кухня, подрагивающий огонек в руках и кроваво-бордовые стены. Картина исчезла – на ее месте привычное окно, за которым синева полуночи. Красный угол… нужно зажечь свечи. Вспыхивают мотыльками, освещая скрывавшиеся во тьме образы. Аня крестится. Что-то незнакомое ей мерещится в иконах… что-то неправильное… Она подносит свечу к святому лику. С иконы на нее смотрит родная мать. С легким «пф-ф» гаснет свеча в руке, за ней по очереди остальные. Снова тьма. Это «пф-ф», подумала Аня, оно донеслось из-за спины…

Резкий звон разбитого стекла! С тяжелым всхлипом в кухню врывается ветер, раздувая занавески, обдирая сшелушенную краску окна, развевая куски отклеенной бумаги. Аня оборачивается и видит, как на улице стремительно темнеет, а левее, в глубине дома, чуть заметно, замерла какая-то фигура. На кухне становилось все темнее и темнее, а незнакомая фигура подступала все ближе… ближе… Она бросится, когда окончательно стемнеет!

А-а-а-ах!

Аня проснулась, находясь на своей, привычной, кухне. Прошло всего два часа, как она задремала; планшет почти разрядился, раз за разом прокручивая «Лунный свет».

Впереди ее ждала долгая ночь.

Утром, когда ссохшиеся от беспрерывного просмотра сериалов глаза начали слипаться, заголосила Роза. Протяжный, полный обиды стон непроизвольно вырвался из груди Ани. Практически час ушел на уход и кормление, на попытку укачать ребенка, но тщетно: Роза не успокаивалась. Решение лежало на поверхности – дочери необходим свежий воздух, и Аня, переборов тревогу, вышла из дома. На бетонной дорожке лежали осколки разбитой чашки. Позже уберу – решила Аня. С дочерью на руках она чувствовала прилив уверенности. Кто посмеет обидеть ее ребенка?! Кто осмелится?! Аня обошла весь участок несколько раз, осматривая забор, выискивая возможные дыры, подрытые ямы – все, что могло бы свидетельствовать о проникновении к дому извне, но ничего не обнаружила. Калитка оставалась закрытой изнутри, задвижка с омерзительным скрипом двигалась туда-сюда, заставив Аню усомниться в возможности вчерашней сцены. Быть может, просто привиделось?.. сказалась общая усталость?.. да еще эти сны…

Положив успокоившуюся дочь в переносной манеж, она сбегала за веником и замела осколки. С какой-то странной болью выбросила их в ведро – это была ее любимая чашка, еще со студенческих времен. Открыла окна в доме, вышла на крылечко и уселась на ступеньках. Ее сильно тянуло в сон, и хоть она успела выпить чашку пускай и растворимого, но кофе, победить желание спать она не смогла.

Аня шагала по тропе в гуще леса. Солнце редкими лучами пробивалось сквозь деревья, со всех сторон доносились трели птиц, где-то рядом постукивал дятел. Тропа, отмеченная белым камнем, вела к озеру, петляла и то поднималась, то опускалась на возвышенностях. Аня ведь давно хотела туда попасть! Посмотреть... Быть может, искупаться, почувствовать освежающую прохладу…

В действительности озеро оказалось не тем, что рисовалось фантазией: оно было маленьким, с резкими песчаными скатами, наполненным мутной водой – не было в нем ни лазури небес, ни прозрачности слез, ни золотистого ракушечного берега. Аня осторожно подошла к краю этой грязной лужицы, печально поводила взглядом по мутной глади воды, раздосадовано шмыгнула носом, развернулась на каблуках и... Перед ней стояла, ехидно улыбаясь, та самая шепелявая бабка. Заблудилась, небось? – гаркнула бабка, с прищуром глядя на собеседницу. Уже ухожу – ответила Аня. А доча твоя где-е? – протянула той же манерой бабка, чуть заметно подшагивая – доченька твоя… Розочка… Ты ушла так далеко от дома и оставила дите одно?.. Аня почувствовала дурноту. Что нужно этой старухе? Аня могла поклясться, что на опушке возле озера в момент, как она там появилась, не было никого. А старуха все приближалась и приближалась, скрывая свое движение под раскачиванием вправо-влево. Что же ты молчишь? что зенки вылупила? скажешь ли чо, коль старшие спрашивают? Но Аня твердо решила не вступать в эту непонятную игру, только непроизвольно отшагивала от надвигающейся старухи все ближе и ближе к краю котлована… Э-э-э – протянула, вдруг остановившись, бабка – да ты никак спишь, деточка? Аня замерла. Бабка резко подскочила, схватила ее руку своей ледяной клешней и завопила, брызжа слюной на лицо: очнись!.. это не сон, хи-хи-хи, не сон… не спишь, ты не спишь, хи-хи, это не сон, НЕ СОН!..

Аня хотела оттолкнуть старуху, но руки, не ощутившие преграды, утянули тело вперед, и она рухнула плашмя на землю. Сильно ударившись, она не проснулась. Вскочила, бросилась бежать, шаря глазами по скрывающей нужную тропу густо разросшейся траве. Где-где-где она? Вот! Да, это, должно быть, та, по которой Аня сюда и пришла. О том, что будет, если эта тропа окажется не «той», а ведущей вглубь леса, Аня думать не могла, просто даже мысли такой не зарождалось в заполненной до костяного хруста криками голове: это не сон! Это не сон! Очнись!

Казалось, она бежит кругами, и тропа уводит ее все дальше и дальше…

Но вот, деревья расступились, и перед ней вырос собственный дом; калитка была открыта нараспашку.

Роза! – вырвалось из груди Ани; она вбежала на участок и на лесенке у порога увидела мирно спящую в своем манеже дочь. Сколько прошло времени? Как долго ее не было здесь? Час? Два? Сутки? Аня пыталась вспомнить, где она пропадала все это время, но в голове был какой-то шум и явное ощущение уходящего сна…

Ребенок был возвращен в детскую; калитка вновь закрылась на крючок, двери дома – на все возможные замки. Муж на телефон не отвечал. Сначала шли бесконечно длинные гудки, закручивающие нервы в колючие узлы, а спустя три-четыре попытки номер стал «вне зоны действия сети». Женоподобный робот предлагал оставить голосовое сообщение, и Аня, сбивчиво, и путано, рассказала Игорю обо всем произошедшем и просила приехать к ней как можно раньше.

Аня дала слабину, она знала это. Чтобы не происходило – нельзя поддаваться панике, нужно помнить о дочери – единственном важном человеке на всем белом свете. Что станет с Розой, если ее мать вот так однажды выйдет из дома, ведомая сновидением, и никогда больше не вернется? Для Ани это был риторический вопрос. Жизни ее и Розы сплетены воедино и не могли быть разъединены без какой-то злой внешней силы.

Но держать себя в руках стало невыносимо… Аня боялась спать, боялась вновь потерять контроль, спутать виденье с явью. Кофе она пила безостановочно, до одурения, до тошноты. Теперь она не могла находиться в тишине; телевизор говорил без конца, а «Хрупкое равновесие» пылилось в дальнем углу. Телефон мужа оставался недоступным, сообщения в соцсетях не прочитанными.

Чтобы поговорить хоть с кем-то, она решила позвонить матери. Безрассудное, нелепое наваждение, заставившее набрать номер, скоро померкло, размазанное уставшим, неприветливым голосом. Разговор не задался (да и мог ли?) – каждое слово, произнесенное той, или иной стороной непременно расценивалось, как выпад, как хитрая уловка, поведясь на которую собеседник оказывался в расставленной ловушке, поверженный, раздавленный и непрощенный.

Отбросив телефон, Аня уже тянулась за стремительно пустеющей банкой растворимого кофе, как краем глаза ухватила какое-то мельтешение. Она резко развернулась и успела заметить юркнувшего за шкаф таракана. От увиденного ее согнуло пополам, и коричневая жижа желудка тугой струей выплеснулась на пол... Приходила в себя долго, кое-как прибралась, потом прошлась с телефоном, светя фонариком во все углы, щели, темные закуточки. Таракан больше не попадался. Аня не хотела признаваться себе, что насекомое ей привиделось, хотя была уверена – так оно и было. Аня боялась момента, когда тяжелые и страшные по своей природе сны перерождаются в неотличимые на фоне скупой реальности галлюцинации и решила подстраховаться на случай, если в доме действительно завелись тараканы. Она слышала, что раньше, в деревнях, такое частенько случалось. Передвинула кроватку Розы на середину комнаты для того, чтобы таракан, ползя по стене не смог свалиться к ней; протерла найденным в аптечке нашатырным спиртом все углы и плинтуса детской, вымыла пол.

Кажется, после того как покормила ребенка, после всех тех манипуляций Аня задремала. Она разбудила себя сама, лежа на полу, в углу кухни, крича до разорванного в кровь горла, на грани потери голоса. Ей опять снился сон. Она снова стояла посреди кухни, но на этот раз в ее руках не было свеч, в красном уголке не было икон, окно занавешено, а с потолка лился теплый желтоватый свет ламп накаливания. Это была ее настоящая кухня: никаких дышащих и кровоточащих стен, незнакомых ужасающих картин – все привычно, все как всегда. И вот, во всем этом привычном спокойствии Аня слышит, что там, через стенку, в их с мужем спальне, кто-то тяжело встает с кровати, неразборчиво сопя и шлепая, будто плоскими сырыми ногами, идет прямо к ней, на кухню… Она застывает в ужасе… видит, как из-за дверного косяка выплывает омерзительная фигура какой-то твари – высокая, грязная, с огромным, будто беременным тройней, животом, раскачивающимися обвисшими грудями, руками, длина которых доставала ниже колен. Тварь остановилась и пристально смотрела на Аню, словно на чужака, посмевшего ворваться к ней в дом и пойманного с поличным; а потом заверещала, вскинула корявые длинные руки вверх, ринулась на Аню, а та бросилась к стене, рухнула на пол, согнувшись в позу эмбриона, зажала уши ладонями и завопила что есть мочи. Крик рвал горло; этот дикий вопль заглушал любой доносящийся извне звук, но не избавлял от явного ощущения нависшей над ней твари, обдающей своим разгоряченным дыханием лицо Ани, готовой вцепиться длинными корявыми пальцами в ее глаза лишь те посмеют открыться. Так, она проснулась от собственного крика, и увидела, как чуть левее от нее удалялась в темноту угла целая цепочка тараканов.

Ночь прошла без сна, и прямо с утра, после тщетных попыток связаться с мужем, Аня ухватила дочь на руки, закрыла дом и пошла в сторону деревни, на автобусную остановку. Нужно уехать из этого проклятого места! Нести Розу было тяжело, она плакала и билась на уже изрядно ослабевших руках матери. Аня старалась фокусироваться на своей злости, подпитывающей ее смелость. Она знала – стоило ей чуть дать волю эмоциям и слабости, рвущимся наружу, и силы ее покинут. Тогда дочь она не донесет. Но побегу было не суждено сбыться. Практически дойдя до автобусной остановки, Аня увидела знакомую сгорбленную фигуру, будто украдкой выглядывающую из-за холодной кирпичной стены остановки. Она ждала их! Старая стерва не даст им уехать! У Ани подкосились ноги, руки чудом удержали ребенка; кричать от ужаса она больше не могла. Старуха уже всем телом вышла из-за остановки, помахала кулаком и медленно засеменила навстречу.

Аня не помнила, как бежала обратно к дому, как закрывала калитку и замки входной двери, как укладывала Розу в кроватку, будто сразу оказалась на кухне, с горящим фонарем телефона в руке, уставившись на потолок, покрытый плотным шевелящимся покрывалом, с которого время от времени падали тараканы, затем устремлялись к стене и вновь поднимались в общую массу.

Она закрывает в детской Розу – в обработанной комнате копошащихся тварей не было – а сама, схватив в ванной швабру, бросается воевать с насекомыми. Но стоит ей ударить один раз, как весь живой ковер разбегается по углам и по уходящим вглубь стен батареям. На потолке не остается и следа.

Бросив швабру, Аня принялась варить кофе. Она помнила, что в холодильнике еще оставались сливки; срок годности выйти не должен, а значит, самое время насладиться любимым напитком. Пришлось вскрывать новый пакет – смесь арабики с робустой и покрутить ручную кофемолку, прежде чем ссыпать в турку, добавить несколько ложек сахара (хотелось послаще) и поставить на плиту. Ну а пока плита накаляется, самое время узнать, как там продвигается история «Друзей». В серии, на которой она остановилась, Чендлер старательно «проигрывал» Джо, лишь бы помочь горделивому актеру свести концы с концами и не умереть с голоду, а Моника выпроваживала подругу из квартиры (Воу-воу-воу, «Никсы» сегодня открывают сезон, может, вы хотите сходить на игру? – Даже не знаю, Росс… если ты не будешь рассказывать о том, как отказался от карьеры баскетболиста ради палеонтологии?.. – НО Я ПРАВДА ОТКАЗАЛСЯ ОТ КАРЬЕРЫ БАСКЕТБОЛИСТА РАДИ ПАЛЕОНТОЛОГИИ!..). Аня прошлась по комнатам, не сразу обнаружив брошенный планшет, включила звук на полную мощность и нажала «плей» (Готова? – Да. – Привет… – Это… – Рэйчел… – И… – Фиби… – Пожалуйста… – Оставьте… – Оставьте… Я это уже сказала!.. – Ну да! Заграбастала все лучшие слова!)… А потом заиграла знаменитая композиция «Рембрандтов» – заглавная тема сериала – I'll Be There For You. По рукам и шее Ани пробежали мурашки наслаждения. Герои, увлеченно отплясывающие в фонтане на фоне сверкающего теплыми огнями старинного особняка, являли собой пример дружбы, оставшейся в тех далеких, неоцифрованных временах, о которых только и судить, что по фильмам да сериалам. Разве можно представить, что люди когда-нибудь вот так вот дружили? Увлекшись началом серии, где Росс рассказывал Чендлеру, прочитанное в какой-то книге о том, как в две тысячи тридцатому году компьютеры станут невероятно мощными, и можно будет переписать в них свое сознание, получив цифровое бессмертие, а Чендлер хвастался только что приобретенным навыком сна с открытыми глазами, Аня чуть было не упустила кофе, благородный аромат которого уже наполнял кухню. Почти не отрываясь от экрана, перелила пышущий жаром напиток в кружку, поставила на стол перед планшетом, добавила сливки. Кофе получился великолепный. Аня пила его большими глотками, наслаждаясь раскатывающейся волнами теплотой. Поначалу она чуть не подавилась, рассмеявшись неловкой пробежкой Фиби, заставившей Рейчел краснеть и прятать лицо за рукавом спортивной куртки.

Так Аня сидела и смотрела серию за серией, прерываясь лишь на варку новой чашки кофе. Она досмотрела седьмой сезон, целиком восьмой и половину девятого, когда целебная магия все-таки спала. В детской плакала Роза. На улице лил дождь, и тяжелые капли бились о тонкие стены дома. Завывал ветер, дергал калитку. По полу из угла в угол семенили цепочки тараканов. Короткая передышка, даренная чувством отрешенности, закончилась, и сознание Ани вновь было открыто реальности. Только реальности ли?

Выпитый кофе давал о себе знать. Когда Аня поднялась и направилась в детскую, голова ее отяжелела; мутило, к горлу подкатывали рвотные позывы. Она взяла дочь на руки, стараясь укачать, успокоить, но ей стало так дурно, что пришлось вернуть ребенка обратно в кроватку, а самой лечь рядышком на пол, скрючившись в болезненных спазмах. Казалось, вот-вот и ее вывернет наизнанку. Аня лежала, обхватив прижатые к груди колени, зажмурившись и тихо-тихо постанывая, создавая с рыдающим ребенком музыкальную полифонию страданий, сквозь которую еле слышно доносились приближающиеся к двери шаги: шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, будто кто-то влажными босыми ногами шел посмотреть, кто же посмел так голосить в соседней комнате. Аня все это списывала на слуховые галлюцинации, как вдруг ясно почувствовала, что в комнате вместе с ней и Розой есть кто-то еще. Звук шагов затих возле открытой двери в детскую и дальше не двинулся, будто кто-то (или что-то) остановилось в недоумении, не решаясь действовать. Аня боялась открыть глаза. Она понимала ущербность своего положения, понимала необходимость смело взмахнуть ресницами и окинуть взглядом пустую комнату, в которой, конечно же, никого, кроме них с Розой, быть не могло. А если?.. Этот глупый, ребячий вопрос сковал ее; дурное самочувствие лишало концентрации. Аня, стараясь не издавать ни звука, превозмогая тошноту, перевернулась на спину, вытянулась во весь рост, уже была готова открыть глаза... но ее сомкнутых век коснулась легкая струйка теплого воздуха.

ЭТО стояло над ней. Та самая Тварь – поняла Аня – мерзкая беременная баба, с длинными, обезьяньими руками, кривыми, ломаными пальцами, сальными черными волосами и пустыми стекляшками глаз. Тварь склонилась над ней. Но зачем? Ждет, когда Аня откроет глаза? Когда их взгляды встретятся, и они узнают друг друга?.. И что тогда? Тварь ухватит своими пальцами ее глаза и вырвет, навек ослепив?.. лишит возможности видеть дочь?!

Аня, как могла резко, выкинула вверх кулак, мысленно метясь туда, где, казалось, должна быть мерзкая морда Твари, одновременно вскакивая, готовая биться ради своей девочки до конца. Она открыла глаза и увидела, что никого перед ней все-таки нет. От резкого движения желудок болезненно сжался, и сгусток кофе по короткой магистрали пищевода помчался наружу…

…Аня потеряла счет времени. Она не помнила, какой сегодня день. Надеялась, что очередные выходные еще не прошли и она вот-вот увидит Игоря, ведь он приедет ее навестить… он ведь не может так долго не появляться… ведь она его жена, а Роза – дочь… ведь не может же он…

Ее рука произвольно ощупывала карман, но телефона не находила. Странно… Как она умудрилась пойти к озеру, не взяв с собой телефон? Она ведь так давно туда хотела попасть! Игорь говорил, что продавец дома рекламировал ему прекрасное лесное озеро с прозрачной ледяной водой, в отражении которой виднеются проплывающие одуванчики облаков. Она должна была взять телефон! Сделать фотографии! Выслать мужу! Как она могла забыть?! Ну, хоть Роза спокойно дремлет на руках. Лес красивый, но тихий. Странно… даже птиц неслышно, и покачивающиеся от порывов ветра верхушки деревьев делали это совершенно бесшумно; неба за ними было не видно. Тропа, на удивление приятная для ходьбы, почти все время шла прямо, не изгибаясь, не путаясь, так что оглянувшись через плечо можно было еще разглядеть удаляющееся пятно света, за которым находился ее дом. Должно быть, до озера осталось идти не так долго – размышляла Аня – Игорь, вроде бы говорил, что дети из деревни постоянно бегали к нему купаться, а раз их так просто отпускали одних, значит, озеро рядом. Но чем дольше Аня шла по тропе, тем явней ощущалась какая-то «неправильность», какая-то «искусственность» происходящего. Эта тропа… как будто тянула, влекла за собой. И шаг за шагом все нарастало и нарастало волнение; просыпалась тревога.

Это не сон, хи-хи-хи, не сон…

Аня резко остановилась, будто уперлась в прозрачную стену. Закрутилась на месте, тщетно пытаясь найти источник голоса... Этого знакомого голоса!

Не спишь, ты не спишь, хи-хи, это не сон, НЕ СОН!..

Никого, никого, никого вокруг! Но откуда этот голос?!

ОТКУДА ЭТОТ ГОЛОС?!

Все изменилось, с нее словно слетели очки: лес наполнился шумом; тропа резко сворачивала в сторону, опускаясь в незнакомую лощину, по краям которой росли черные, изогнутые неведомой силой корявые деревья.

Аня в панике прижала к груди Розу, чуть сильней, чем хотела, и ребенок проснулся, тут же разревелся. Это дало частичку облегчения – Аня не хотела опускать взгляд вниз, опасаясь, что вместо дочери увидит заботливо укутанное в пеленку березовое полено.

Аня бросилась бежать.

ТЫ ВЕДЬ НЕ СПИШЬ?

Этот голос! Опять этот голос! Аня чувствовала, что Тварь вновь стоит, наклонившись над ней, ждет, когда та ненароком откроет глаза, чтобы вцепиться, вырвать кривыми пальцами… но не-е-ет… нет! В этот раз Аня готова – ее рука, скрытая под скомканной тканью покрывала, сжимала кухонный нож. Тот приятно грел и тяготил ладонь, готовый взвиться в воздух и пронзить пустое рыло Твари. Нужно только выждать момент…

Н-НА, С-СУКА! – Аня рывком вскочила с кровати, размахивая ножом, разрубая со свистом воздух.

Сбоку что-то мелькнуло.

КУДА, ТВА-А-АРЬ?! – Аня бросилась вон из детской, где опять вовсю голосила Роза, в коридор – туда, куда шмыгнула, спасая свою кривую морду, эта обезьяноподобная стерва. Но теперь она не уйдет! Теперь Аня покончит с этим раз и навсегда! К черту страх! Надоело! Пришло время отрезать эту тупую, наблюдающую за ней во сне, башку!

Аня выскочила в коридор – пусто. Она забежала в гостиную, размахивая перед собой куском заточенной стали, выкрикивая проклятия, рыча и брызжа слюной.

ГДЕ ТЫ-Ы-Ы?! ГДЕ ТЫ ТВА-А-АРЬ?!

Аня металась из комнаты в комнату, но взмахи ее ножа нигде не находили сопротивления. Зато глаза… глаза постоянно замечали эту ускользающую от возмездия тень… Аня будто наблюдала за собой со стороны – тело чувствовалось плохо: ноги сами собой ее несли, безвольная рука следовала за агрессивным кончиком ножа, а в голове роилась пустота, словно Аня так и не осмелилась встать с кровати, так и продолжала в страхе спать или делать вид, что спит…

Кухня – место, где все началось; место, где все закончится. Икона матери, безучастно смотрящая с высоты красного угла на беспутную дочь, бросившую единственного родного человека, отдавшего ради нее столько сил. Занавешенное окно. Тусклый свет лампочек. Зажатый в руке нож.

Аня сидит, прижав свободную ладонь к полу. Она вся внимание – глаза закрыты, вслушивается, как в соседней комнате Тварь шлепает своим мокрыми ногами – шлеп-шлеп, шлеп-шлеп – сначала к коридору, затем к порогу кухни, замирает на миг, видит сгорбленную спину жертвы и вот-вот бросится…

Когда кухню наполняет дикий визг, вперемешку с быстрым топотом ног, Аня распрямляется в развороте, как пружина; ее рука с зажатым ножом, словно тренированная рука древнеримского легионера, выстреливает под углом снизу вверх, прямо в шею Твари.

Тварь орет! Дергается всем телом! Ей больно! Аня ее убила! Убила эту суку! Но открытые глаза не видят ничего...

В детской продолжает плакать Роза.

СКОЛЬКО МОЖНО РЕВЕТЬ?!

Аня, по-прежнему сжимая нож, еле перебирая ослабевшими ногами, медленно идет к детской. Как же она устала слушать этот рев… Непрекращающийся, раздражающий, не дающий спать… Как бы она хотела, чтобы все это прекратилось… Вот просто – р-раз… и тишина… беззаботная, вязкая тишина… Хм… она не помнила, чтобы закрывала за собой дверь…

Роза ревела, извиваясь, дергала крошечными руками и ногами; ее лицо было покрыто белой пленкой застывшей слюны. От комбинезона смердело наменянным подгузником.

КАК ЖЕ ТЫ МЕНЯ ДОСТАЛА!

Аня с силой лягнула кроватку.

ЗАТКНИСЬ!

Кроватка от удара перевернулась, и ребенок безвольной куклой вывалился на пол.

От резкой боли в ноге Аня пришла в себя. Увидела в руке нож и в ужасе отшвырнула в сторону; бросилась к дочери. Ей нужно было многое успеть сделать – и накормить, и помыть, и вынести на улицу, на свежий воздух, чтобы ребенок наконец-то смог спокойно заснуть… пока само ее сознание еще оставалось под контролем.

А Игорь домой не спешил. Устав от навязчивых звонков молодой жены, от продолжительных, утомляющих разговоров ни о чем, или об очередном дурацком сне, приснившемся ей накануне, он перестал отвечать на ее звонки. Болтать ему было некогда, работа навалилась, словно необъятные небеса на горб атланта. Игорь первое время держался неплохо – трудился по четырнадцать, пятнадцать часов; засиживался, бывало, до того, что засыпал за столом, а, проснувшись, продолжал незаконченное дело. Руководство изначально неодобрительно косилось, а после пошло навстречу, добавило обязанностей, и вместе с ними десяток процентов к окладу.

Но рано или поздно это должно было закончиться. Игорь давно не двадцатилетний, такая нагрузка не могла не сказаться на нем, и через три недели он впервые сорвался. Напился. На работу не вышел, взял отгул. Коллеги отнеслись с пониманием, особенно его новая сотрудница Ирина, приставленная к нему руководством в помощь, девушка веселая, добрая и чуткая. Она старалась оставаться вместе с ним, на все возможные переработки, за единичными исключениями. Вместе они разрабатывали планы, тактику и стратегию продвижения продукта, маркетинговые крючки. Разговаривали шепотом, находясь, непозволительно для коллег близко друг к другу. Непозволительно близко для женатого мужчины и свободной миловидной девушки…

Игорь подъезжал к дому нехотя, с разрастающейся внутри тревогой. Сколько времени он не говорил с женой? Две недели? Три? Вчера послал ей смску: «Завтра буду, скучаю», и смайлик с поцелуем. Посчитал, что для уведомления этого вполне достаточно. В магазин по дороге не заезжал, решил, что лучше будет сделать это с женой.

Она ждала его с раннего утра, выйдя на улицу, закутанная в махровый халат. Сообщение Игоря вырвало ее из мрака, сплошного, нескончаемого кошмара, в котором она то была жертвой вездесущей твари, то сама выступала в роли охотника – бегала, пытаясь ее поймать, зарубить топором, заколоть ножом, изрезать бритвой. На улице дышалось свободно; она не помнила, сколько дней (а быть может, всего-навсего часов) не покидала дом. Когда Аня, наконец-то услышала подъезжающую машину, увидела шагнувшего за калитку Игоря, ее охватила какая-то отупляющая слабость, вперемешку с гнетущим чувством вины. Она знала, что мужу не понравится ее растрепанный вид, знала, как предосудительно выглядит, но в то же время верила в то трепещущееся в груди чувство, позволяющее все еще чувствовать себя живой.

Игорь был холоден. Нехотя он приобнял ее, смешно чмокнул в лоб, пытался что-то сказать, но Аня видела, как неловкие слова не воспроизводятся его голосовым аппаратом, словно фильтр отсеивающим неискреннюю шелуху.

Иди в дом. – Сказала она, пропуская мужа внутрь, следуя сразу за ним.

Аня смотрела ему в спину, следила за малейшим движением, за любой самой мелкой деталью поведения, подтвердившей бы ей, что в доме происходит нечто ненормальное. Своим глазам она перестала верить, и, шагая за мужем, старалась делать вид, что не видит копошащуюся живую массу вокруг – на полу, стенах, потолке – сотни, тысячи тараканов, появлявшихся повсюду: под одеялом на кровати, в пеленках дочери, в чашке недопитого кофе. Аня больше не бегала, не топала ногами по полу, и не била тапкой по стенам в надежде сократить популяцию паразитов – все они были нереальными, все жили только в ее голове, в ее глазах, были плодом потерявшего самоконтроль мозга.

Когда Игорь вернулся из детской и заговорил, Аня почти ничего не поняла. Она чувствовала сквозящее между слов недовольство, чувствовала разочарование ей, как женой, как матерью его ребенка, разочарование… такое знакомое, внушаемое ей все бесконечно долгое детство, казалось, ушедшее и вдруг вновь выскочившее там и тогда, где и когда она его надеялась никогда не встретить. Он не поймет ее, нет… Ничего не поймет, как ни пытайся говорить… не сейчас. Может, завтра? Может, после проведенной вместе ночи, наутро они смогут поговорить? И она расскажет ему все-все, что здесь происходило… Поверит ли он ей?

Игорь метался из комнаты в комнату, распыляясь все сильней. Нет, это просто невозможно! Кругом пыль, грязь, как будто никто здесь с его отъезда не прибирался. Как самой приятно жить в таком свинарнике? Он вспомнил, что нужно еще ехать в магазин – в холодильнике шаром покати. Аня ходит пришибленная, как будто не спавшая, выглядит, не пойми как… Он же написал ей, предупредил, что приедет! Можно же было хоть немного подготовиться?! Знает же, как он терпеть не может весь этот бардак! Ради этого он работает, горбатится в три погибели, чтобы жить на свалке? Злость переполняла его, словно огромное километровое цунами неслось в направлении его Ани.. Анечки… жены… Но злость эта была единственным противодействием сжирающему заживо чувству вины.

Ирина была совершенно не похожа на Аню – высокая, даже лучше сказать, статной блондинка, она была умнее; в ней чувствовалась уверенность, чувствовался напор. Игорь не заметил, как перешел черту. Вот они по обыкновению склонились над планшетом, а вот его рука уже скользит по гладкой ножке вверх, под ярко-красную юбку. Их губы впиваются друг в друга. Пальцы торопливо перебирают неподатливые пуговицы, ремни, крючочки. В офисе они одни. На часах почти девять вечера – никто не побеспокоит. Ирина обхватила его за шею, притягивала к себе. Со стола сброшены все бумаги – они веером рассыпались по полу. Игорь в горячке с силой сдернул с девушки юбку, оступился и упал, зажав в руках красный кусок ткани…

Аня не понимала, что он ей говорит. Игорь сидел рядом, положив руки на колени жены, но все время отводил глаза, будто стыдился ее неприглядного вида. Он говорил про магазин. Да-да, магазин, надо съездить – кивала она – сейчас соберусь… Но муж мягко подтолкнул ее обратно на стул, сиди, мол, лучше дома, не позорь меня перед людьми.

Аня вновь осталась одна. Игорь долго не возвращался, и она успела немного прогуляться на участке, по тропинке возле кустов, проветривая легкие, чувствуя набегающее спокойствие.

Вернулся с полным багажником продуктов. Ему пришлось несколько раз повторять маршрут от машины на кухню и обратно; Ане помочь не позволил, сам все разложил, закрыл машину, калитку и только тогда обратился к жене – давай приготовим ужин вместе – сказал он – как мы это обычно делаем; я купил твой любимый сыр и красное вино – добавил он. Аня кивнула соглашаясь.

Чтобы сократить разросшуюся между ними пустоту, Игорь решил действовать проверенным еще прошлой женитьбой методом. Он повторит их самый первый романтический ужин, который они готовили у него дома!

Первым делом купил вино – боялся, что нужной бутылки найти не удастся, но нет, нашел; следом – любимый голубой сыр Ани и еще пару тройку разнообразных видов; затем тщательно выбрал крупные шампиньоны для фаршировки моцареллой, помидором, базиликом и дальнейшего запекания в духовке; финалом шел сочный говяжий стейк, который еще надо будет умудриться сделать нужной прожарки (у Игоря это выходило не всегда – любил передержать, чтобы после давиться «подошвой»). Нагрузившись помимо приобретенного исключительно для романтического вечера, еще четырьмя увесистыми пакетами, ругаясь о непродуманной для покупателей логистике и об отсутствии продуктовых тележек, Игорь вернулся в машину. Он был доволен. На обратном пути, правда, чуть не сбил какую-то дряхлую бабку, шедшую прямо посреди дороги, игнорируя все сигналы автомобиля. Объезжая ее, Игорь увидел на лице старухи застывшую недвижимой маской улыбку, никак не желающую теряться в памяти. Что-то было в ней странное, что-то нереалистичное, пугающее, но Игорь, как не обдумывал все это, никак не мог понять в чем дело. Об увиденном Ане не говорил – незачем ей выслушивать его глупости в таком состоянии.

Подготовка к ужину прошла великолепно. Аня слушала истории Игоря с работы, как взвалило на него обязанности руководство, и как успешно он с ними справляется, даже несколько раз посмеялась, чувствуя, как неспешно пропадает тяжесть, сковывающая ее раньше. Удивительно, как незаметны были кандалы отчаяния. Лишь когда их узлы немного подослабли, и Аня смогла вдохнуть полной грудью, сфокусировать зрение, то поняла на обрыве какой пропасти находилась это время. Но теперь все позади – они вместе; готовят ужин, точно такой, как был в первый вечер их близости. Как она рада, что Игорь не забыл о том дне, пожалуй, одном из самых счастливых в ее жизни.

В эту ночь, кажется, она впервые за долгие недели выспалась. Ей не снился никакой сон; она не вскакивала посреди ночи с нестерпимым желанием броситься на кого-нибудь. Нет. Аня спала, как младенец, в одной кровати с Игорем, который, напротив, никак не мог уснуть. Мысли, терзавшие его в течение дня, и которые он смог бурной деятельностью заглушить на время, вновь расцвели, как неизбежно расцветают по весне на обочинах сельских дорог желтоголовые одуванчики. Он не изменил Ане, нет, но был так близок… чертовски близок! Хуже того, что в момент несложившейся измены, Игорь был совершенно уверен в позволительности своих действий. Прямо сейчас, лежа на кровати, чувствуя ребрами касание плеча спящей Ани, он размышлял – а, может быть, зря? Зря, что не изменил! Кто бы узнал? Да и можно ли считать разовую слабость к вожделенному молодому и здоровому женскому телу изменой? Он ведь не отказывался от Ани… не отказывался от Розы. Это просто… минутная слабость, которая, быть может, все же необходима каждому мужчине, съедаемому безрадостной тяжестью ответственности семейного сосуществования с женщиной, вдруг сменившей ракурс своего внимания с него на новорожденного ребенка. И как быть, Игорь не понимал.

Почти всю ночь он не спал, задремал, когда практически расцвело, а проснулся с резким чувством, что лучше бы вообще не засыпал. Его разбудил громкий визг Розы…

Аня, наконец-то, выспалась! Это было замечательно, хотя, казалось, какая мелочь!

Поднялась спозаранку – солнце только-только встало, на улице было привольно. Чудесное время – юный рассвет!

Аня, осторожно ступая, чтобы ненароком не разбудить сопящего в подушку мужа, направилась на кухню, где поставила чайник и готовилась сварить себе свежего кофе. Пока кипятилась вода, она решила заглянуть в детскую, проверить, как там Роза. Тут случилось странное – Аня застряла у двери – тянула на себя, но ничего не выходило; а когда Аня все-таки толкнула дверь от себя, и та с легким скрипом открылась, Аню окатило странное чувство неизвестности, растекающееся с макушки до самых пят неожиданно-холодным душем. Но это же комната, в которую она заходила не одну сотню раз! И все таки, что-то случилось… Почему дверь открывается не на себя?

На кухне еле слышно закипал чайник.

Аня осторожно вошла в детскую – комната ничуть не изменилась, да и с чего бы ей меняться?

Роза по-прежнему лежала в своей кроватке, но, вроде бы не спала, улыбалась, тянула руки, но глаза не открывала. Аня увидела, что те слиплись. Неужели она так забросила уход за своим ребенком? Быстро вернулась на кухню, нашла в одном из шкафчиков вату, отложила на стол. Чайник вскипел, и она решила пока приготовить кофе, чтобы не торопиться, несколько обдумать увиденное и успокоиться. Ощущение нереальности нет-нет, да и проскакивало на какую-то долю секунды, когда она заливала кофе кипятком, перемешивала, вглядываясь в круговорот ароматной темной жижи. Вот чашка – на удивление тяжелая, горячая и все же приятно лежащая в руке. Рассвет на улице больше походил на вечер, если не знать точное время. Красный угол под определенным ракурсом скрывал свое наполнение: Ане казалось, что он пуст, и все иконы пропали. Наконец, она решилась идти к Розе, но даже это небольшое расстояние казалось проходимым сквозь каким-то шестым чувством ощущаемый кисель, будто тянущий назад, отяжеляющий поступь, заставляющий видеть все как бы со стороны.

Аня вновь склонилась над Розой, протягивая влажные ватные шарики к крохотным глазам и нежным векам ребенка. Осторожными движениями с краю к слезным протокам. Ватка желтела от налипшей грязи. Роза начала вертеться, беспокоиться, своими ручками она пыталась поймать руки матери, совершающие неприятные действия.

Вот и все! Аня выдохнула и сунула ватки в карман. Осторожным движением двумя пальцами она приоткрыла веки дочери, и тут же непроизвольно вскрикнула. По глазному яблоку в верхнее веко нырнул мелкий таракан. Аня дернулась, надеясь ухватить за длинный торчащий ус, но насекомое было уже не достать. Аня пальцами открывала глаза дочери, но никак не могла добраться до забежавшего под веко таракана. Осознав, что пальцами этого не сделать, Аня вспомнила про затаившуюся, точно ждавшую своего часа, заколку невидимку, чья единственная грань, если ее отомкнуть, гораздо тоньше самого тонкого пальца, а значит, ей может получиться достать до таракана. Роза голосила не переставая. Да заткнись ты! – буркнула Аня, переламывая сочленения заколки. Ребенок извивался, не давая зафиксировать глаз. Аня, разозлившись, понимая, что на счету, быть может, минуты (кто знает, сколько нужно таракану, чтобы добраться из-за глаза в мозг?), выдернула из-под Розы простыню, окутала ребенка и туго сжала, лишая возможности брыкаться. Вот так-то лучше! – прошипела она, раздвигая пальцами веки дочери – все будет хорошо, родная, мама аккуратно… Аня стала медленно вводить острие заколки под верхнее веко. Руки ее дрожали, разом вспотев. Ребенок извивался, верещал, пускал слюни – в общем, делал все, чтобы помешать матери осуществить задуманное. Но Аня не отступала. С завидным упорством она медленно вводила заколку все глубже и глубже, точно не понимая – задевает ли та глаз ребенка, или это просто кажется. Когда внутри, за глазом, заколка нащупала какое-то уплотнение, Аня резко надавила, чувствуя, как железная полоска проламывает хитиновый покров затаившегося таракана. По заколке и глазу текла ярко-алая кровь – все хорошо, думала Аня, значит, таракан мертв, а глазу Розы больше ничего не угрожает. Но остался еще один, и за ним, наверняка, также затаился таракан! Ее долг – проверить, обезопасить дочь от возможных последствий. Она вновь с силой раскрыла веки, не обращая внимания на вой дочери, как будто не слыша ничего, погруженная в процесс, будучи полностью во внимании. Аня уже почти ввела окровавленную заколку под веко, как в детскую ворвался Игорь.

Какого черта ты творишь? – заорал он и бросился на жену, сгреб ее в охапку и оттолкнул от кроватки. Склонился над ребенком, увидел, почерневший, кровоточащий глаз, застыл будто парализованный. Второй… – еле слышно донеслось из-за спины – надо добить второй…

Игоря охватила ярость…

Следственная группа и медики работали долго. Все это время Игорь просидел на крыльце, уткнувшись лицом в ладони. Он не мог поверить в происходящее. Казалось, что вот только вчера все было хорошо, они вместе с женой провели романтический вечер, она немного подуспокоилась – ничего не предвещало беды. Быть может, он все еще спит? Быть может, вчера с непривычки он перебрал вина, и от накопившейся усталости рухнул в глубокий, бесконечно страшный сон? Как бы ему хотелось отнять от лица ладони, раскрыть глаза и увидеть потрескавшийся, ждущий ремонта потолок спальни. Но взгляд его вновь и вновь скользил по жестокой реальности, по блуждающим туда-сюда врачам, полицейским и не пойми еще кому. Все было взаправду.

Он слышал обрывки фраз. Люди говорили о состоянии дома – тот был весь поражен грибком. Из пролома в стене, в которую Игорь с силой швырнул жену, выбило фонтан мутно-зеленой пыли. Игорь слышал, про такие случаи – дом, будто полностью состоял из гриба, который рос внутри стен, дышал и размножался, рассеивая споры. Неужели это и есть – причина помешательства жены? Неужели грибные споры повлияли на психическое здоровье Ани? Если так – то он, бездумно купивший этот дом – главная причина бед, виновник всего происшедшего.

К нему подсел следователь, предложил сигарету, закурил, и, сделав несколько глубоких затяжек, заговорил: глаз не спасти… второй нормально. Жену заберут в больничку, потом на обследование, а после, скорее всего, на лечение… Не знаю сколь долго она там пролежит, но думаю, что и ты сам все это время скучать не будешь… нанесение тяжких телесных все же, как-никак… А вот лишат ли вас родительских прав – вопрос. Постарайся найти хорошего адвоката…

Не понимаю, как это произошло… меня будто подменили…

Я подобное слышу не раз, хах, пояснения будешь давать в суде, мне – незачем. Я не заплачу. Таких, как вы у меня за год набегает не один десяток. Бывают и хуже, но, надо признать, бывают и лучше… Всех выслушивать – здоровья не напасешься... Так что…

Он, поднимаясь, хлопнул Игоря по плечу: вставай, мол, пора. Тот поднялся, чуть пошатываясь, подошел к двери, вставил ключ в замочную скважину, повернул закрывая.

Полицейские посадили его в кузов буханки, как какого-то уголовника (ничего личного, мужик, так положено – хмыкнул один из них). Отъезжая, Игорь все время смотрел в малюсенькое решетчатое стекло задних дверей. Мелькнула автобусная остановка, и он увидел ту самую бабку, которая вчера маячила на дороге. Бабка смотрела ему вслед, широко улыбалась и махала, прощаясь, рукой.

Вот старая калоша, – прошипел под нос Игорь и отвернулся, уставившись в холодный стальной бок машины.