Твое лицо

Я люблю смотреть на твое лицо. Всегда любил. Когда тебя впервые вынесли из инкубатора и положили на колени нашей матери, ты разительно отличалась от других младенцев-элле. Естественные роды для нашей расы давно сменились инкубацией, но младенцы, которых выносили из барокамер, продолжали удивительным образом походить на тех, кто был рожден из утробы женщины, через муки и боль. Я не раз видел их изображения в исторических медицинских атласах. К моменту твоего появления на свет я уже вступил в должность управляющего лесным королевством, поэтому должен был знать обо всем на свете.

Ты не была похожа ни на одного младенца из когда-либо виденных мной. Твоя кожа не была ни синей, ни красной — она была гладкой и белой, а крошечный нос усеивали брызги рыжих веснушек. Наша мать заговорила с тобой — а ты раскрыла глаза — тогда еще небесно-голубые, но удивительно ясные. И улыбнулась нам. Глядя на тебя, я вдруг подумал, что узнал бы тебя из сотни тысяч других детей — по глазам и улыбке. И сказал бы: вот она. Моя сестра. Лучшее из того, что можно было сделать с генетической информацией моих родителей.

Я вижу твое лицо всякий раз, когда у меня хватает смелости посмотреть на себя в зеркало. Но особенно ясно — сегодня, когда сжимаю в руках кулон. Он висит у меня на шее на тонкой цепочке из белого золота, похожей на хвост кометы. Он отлит в форме небольшой планеты. Это особенное небесное тело: его основа покрыта темным золотом, а вокруг — кольца, усыпанные бриллиантовой крошкой. Планета, окруженная кольцами из блестящей пыли. То, чего уже не существует.

Кулон мне передал Тамлин. Твой нареченный, мой друг, мой король и лучший ювелир в Аэд. Однажды вечером он пришел ко мне с приветом от тебя. Он давно не заходил ко мне, кажется, целую вечность. Я бы не сказал, что готов был его видеть. Я просто не знал, что ему сказать. Как смотреть ему в глаза, ведь при взгляде на меня он наверняка увидит тебя. И это будет невыносимо больно.

Но он пришел. И протянул мне твой привет — узкую коробку, обитую пурпурным бархатом.

— Иффэн заказала это для тебя, — сказал он мне тогда. — Мы не успели обсудить детали. Поэтому получилось то, что получилось.

Я считаю, что я очень хорош в том, чем занимаюсь. Я постоянно совершенствуюсь в мастерстве межличностных отношений, мне знаком тысяча и один способ усмирения эмоций. Но в тот момент мое сердце дрогнуло. Я думал о том, что даже будучи неизмеримо далеко от меня, ты все еще продолжаешь заботиться обо мне. Хотя это я должен был бы заботиться о тебе. Всегда тебя оберегать — такова обязанность старшего брата.

Мое сердце дрожало, когда я протягивал руку к бархатной коробке. Я велел ему успокоиться, но сердце не слушалось. И я подумал — вот он, момент профессиональной несостоятельности. То, чего я всегда так боялся. Но я и понятия не имел, насколько ты в бесхитростной своей простоте окажешься мудрее и искуснее меня. И сумеешь сделать так, чтобы мое мятежное сердце мгновенно обрело покой. Без единого слова.

Каждая великая история начинается с потрясения. Самым большим потрясением в жизни стал для меня твой подарок. Несмотря на то, что за две недели до него мне довелось пережить твою смерть.

В тот день работать мне не хотелось. Работа всегда у меня есть, ты же знаешь. Но в лесах четвертую неделю стояла невыносимая жара, и она высосала из меня все силы. Время до полудня я провел в саду у пруда — листал прошлогодние обменные отчеты и выискивал несостыковки, которых там, конечно же, не оказалось. Пустое, но придающее уверенности и удовлетворения занятие.

После полудня небо заволокли тучи, завыл ветер, началась гроза. Я хотел бы сказать, что необъяснимая тревога сжала мне сердце, но нет. Я ничего не почувствовал, не предугадал, не увидел. Несмотря на то, что утром в приемную заглянул Иннельдиль Виртаэн и рассказал про свой странный сон. Говорящему с Бездной приснилось, что он стал девятихвостым лисом, у которого отобрали, а потом безжалостно растоптали его жемчужину. Я не придал значения его словам. Он и сам не до конца был уверен в том, что его сон что-то значил. Позднее в книгах сейде по семантике я расшифровал его значение, но было уже поздно.

Я листал отчеты, когда пришла гроза. Засверкали молнии, раздались раскаты грома. Ассея приказала уплотнить внешнюю Сферу, но только ее приказ передали в подземелья, как гроза прошла. В лесу стало тихо.

А потом к южным воротам примчался воин на взмыленном коне — и мир перевернулся с ног на голову. Ассея ушла вслед за ним, а я остался. Кто-то всегда должен оставаться. И организовывать необходимые приготовления для того, чтобы пережить то, что уже произошло и чего не изменить.

Я считаю себя хорошим мастером межличностных отношений. Поэтому знаю, что психоанализ меняет прошлое, а с помощью ориентированной на решение краткосрочной терапии можно изменить будущее. И что настоящее — это единственная точка во времени, на которую мы не можем влиять.

Прошлое и будущее линейны. А в настоящем всегда творится хаос. Груз прожитых лет нанизывается на наши временные линии бусинами опыта — исходя из него, мы можем предсказать, как будем вести себя в той или иной ситуации. Но это самообман. Правда заключается в том, что в задаче под названием “Настоящее” участвует слишком много тел, чтобы мы смогли хоть сколько нибудь верно его воспринимать или предсказывать. Мы всегда будем к нему не готовы.

Я тоже был не готов. Не готов видеть, как Тамлина несут в репарационную на носилках. Все внутри похолодело — до вашей свадьбы оставалась каких-то пара месяцев. Я хотел пойти к нему, но дорогу преградила Ассея.

— Таэм жив, он спит, — тихо сказала она. А потом добавила еще тише, еще страшнее. — Эмре…

Я сначала ничего не понял.

А потом понял все.

Двадцать восемь тел осталось лежать у укрепления после активации аномалии, которая уже несколько тысяч лет считалась спящей. Говорящие с Бездной, конечно же, не теряя времени простерли над ними руки — и их органическая оболочка растаяла, а оставшийся электроимпульс вернулся домой и слился с охранным рубежом внешней Сферы. Двадцать восемь тел — и еще одно, к которому никто не посмел подступиться. Мы давно не хороним своих мертвых. Поэтому тебя принесли ко мне на носилках для раненых. Словно живую.

Я отбросил покрывало и всмотрелся в твое лицо. Я люблю смотреть на твое лицо. Ты — лучшее настоящее, которое можно было сделать из прошлого моих родителей. И надежда на самое светлое будущее.

Под твоими закрытыми глазами залегли тени. Локоны золотых волос покрывала пыль. Мне вдруг стало так холодно, как будто Ассея резко понизила температуру внутри Сферы, и стоит мне заговорить, как изо рта вырвертся облачко пара.

— Я не знаю, что делать с телом, — сказала Ассея. — Таэм никого к ней не подпускал, не представляю, что с ним будет, когда он проснется и увидит...

Она подошла и встала за моим плечом. Хорошо, когда есть кто-то, кто может встать за плечом.

— Делай что должно, — ответил я ей.

И бережно опустил покрывало на твое лицо. Что еще я мог ответить? Только то, что должен был. Кто-то обязан был отдать Ассее этот приказ.

Наш отец любил рыбачить. Ты помнишь? Несмотря на то, что он принадлежал к светлой линии мастеров межличностных отношений, он любил заниматься простыми делами как низкоранговый повелитель стихий. Он приносил на кухню снулую рыбу, которую я терпеть не мог — а тебе было ее жалко. И часто повторял, что наблюдение за поплавком успокаивает разум лучше любых разговоров.

Иногда я думаю о том, что это хорошая метафора. Оставаться на плаву и не погружаться в пучину хаоса настоящего. Несмотря ни на что.

В день, когда я увидел твое лицо, покрытое пылью, я почувствовал себя поплавком. Я был пуст внутри. И только поэтому не пошел на дно. Я оказался наполнен пустотой до предела в мире, состоящем из пустоты, и только поэтому Хаосу я был не интересен. Может быть, поэтому он не забрал мою жизнь вместо твоей?

Сейчас мои волосы едва касаются плеч. Триста лет назад они были куда длиннее, в то время за Сферой третий месяц держалась аномальная жара, а ты с утра пораньше пришла ко мне в кабинет — поделиться секретом. И начала диалог всего тремя словами.

— Я боюсь, Эмре.

Ты сидела, поджав ноги, в моем кабинете, в кресле для посетителей. И была похожа на летнее облачко, пронизанное лучами солнца: волны распущенных золотых волос спускаются на грудь, на щеках горит румянец, сквозь расстегнутый ворот летнего костюма видно, как подымаются и опускаются в такт взволнованному дыханию ключицы, все в веснушках.

Я не любил говорить с тобой в кабинете, но выбора не было: в приемной шла уборка, элле разбирали и выносили в который раз сломанный плетеный гарнитур, а на балконе, несмотря на то, что после рассвета не прошло и часа, уже было невыносимо жарко.

Я знал о причинах твоего страха. В дверях ты столкнулась с моей ночной гостьей — та выскальзывала от меня на рассвете, едва прикрытая халатиком. Ты улыбнулась ей ободряюще. Ты всегда и всем так улыбалась. А моя гостья вдруг низко поклонилась и так и застыла перед тобой со склоненной головой.

Я прекрасно видел всю картину — ее подобострастие и твое смятение. В это время я стоял в приемной и руководил работой плотников.

— Ну конечно, боишься, — ответил я тогда. — Быть королевой — это большая ответственность. И почти безграничная власть.

— Мне она не нужна.

— А как ты себе это представляла, м? Этого стоило ожидать. Или ты думала, что Таэм удовольствуется интрижкой?

— Эмре, — твои яркие зеленые глаза сверкнули.

Ты замолчала и не продолжила. А я вздохнул, набираясь выдержки. Проклятая жара всегда выводила меня из себя, делала нетерпимым. На мгновение я и забыл, что ты, в отличие от других просителей, не стала бы меня беспокоить без веского повода. Ты простишь меня за это?

— Извини, — сказал я тебе. — Чем я могу помочь?

— Я боюсь, — снова начала ты — и вдруг нахмурилась, продолжая. — Но совсем не того, о чем ты думаешь! Дело в другом. В том, что все становится слишком сложно. Но для него с рождения все сложно, он к этому привык. А мне нравится моя простая жизнь. Очень. И я боюсь…

— Что он узнает, что ты ради него не хочешь жертвовать собой, — закончил я. — Даже если он сам готов на такую жертву.

Ты закрыла лицо руками. Твое прелестное, исполненное света лицо, на которое я так любил смотреть.

— Я малодушная, да? Или ненормальная. Все рвутся наверх, а мне хочется простоты. И покоя.

— Я другому удивляюсь. Неужели ты действительно думаешь, что он не знает об этом? Я тебе больше…

— Не знает, — так тихо шепнула ты, что я осекся.

В приемной нечто грохнуло, послышалась отборная брань. В приоткрытое окно влетела одуревшая от жары пчела, я отогнал ее от уха.

— Ты не представляешь, какого он мнения обо мне, — продолжала ты, разглядывая свои ладони, сложенные на коленях. — Думает, что я совершенна. И у меня нет ни недостатков, ни изъянов, и в обратном его не переубедить. А я ужасно боюсь, что когда-нибудь он узнает обо мне всю правду и…

— Разочаруется, — закончил я.

Мне вдруг стало неуютно и невыносимо захотелось позвать обратно мою гостью, с которой я провел ночь.

А ты обняла себя руками — как будто озябла.

— Мастерить кисточки мне нравится куда больше, чем отдавать приказы, Эмре. Я не такая идеальная, какой он меня видит. И я не знаю, как ему об этом сказать — так, чтобы не ранить. Я не могу, не имею права его ранить. Понимаешь?

— Больше, чем ты думаешь, — я откинулся в кресле и принялся поправлять манжет рубахи.

Ты окинула меня недоверчивым взглядом. Ты просто не знала, какой клятвой я связан. И с кем. Я не должен был говорить тебе того, что тогда из меня вырвалось. Но я сказал. Я ненавидел себя за эту клятву и хотел, чтобы меня возненавидела и ты. Знал ли я, что ты — единственная, кто поможет мне разобраться с границами между заботой и доверием? Мне хотелось бы думать, что я на это подсознательно надеялся.

— Не говори, что и ты… — твой голос прозвучал неуверенно.

— И я.

Ты замолчала.

— У меня от него предостаточно секретов, — продолжил я глухо. — Есть среди них один такой, узнав о котором Таэм навек от меня отвернется. И наверняка перестанет верить в дружбу как в социокультурный феномен. Так что не одной тебе достается от его сверхчувствительности.

Ты вдруг рассмеялась. Твой смех рассыпался по кабинету как радуга восходит над сгустившимися тучами.

— Ну, Эмре, это уж слишком! Я не мастер межличностных отношений, но вижу, что ты опять перегибаешь палку с собственной важностью. Тебе Таэм простит что угодно, исходя из того, что думает о тебе он сам. А не ты.

— Только не это.

— Не верю. И не убеждай.

— А я тебе говорю, — я поднял на тебя холодные глаза, — что если он узнает о моих секретах, то его прощение будет от меня так же далеко, как наш предыдущий дом.

— Но ведь созвездие Тетивы уже наверняка поглотила Бездна

— Вот именно.

— Знаешь, — помолчав, ответила ты, — не говори больше ничего. Ни мне, ни ему. Но если он все же будет способен тебя простить, пусть даже через пятьсот лет, пускай Вселенная пошлет тебе об этом знак.

Я слабо усмехнулся. Я не знал, не понимал, откуда ты черпаешь уверенность в том, что настоящее однажды может стать свободным от броуновского движения всех вовлеченных в него лиц и предметов.

— Вселенная — это пустота с редкими вкраплениями газа и пыли, Иффэн. Она не посылает знаки.

— И все же давай придумаем один? — твои глаза вспыхнули золотыми искрами, ты с энтузиазмом подобралась в кресле и я понял, что спорить с тобой бесполезно. — Пускай это будет что-то необычайное. То, чего уже давно не существует. Да хотя бы планета, на которой жили наши предки? Планета, окруженная кольцами из блестящей пыли. Чтобы ты увидел ее — и понял наверняка, что это знак. Он будет означать, что твои тайны на самом деле не такие уж и ужасные. И Тамлин, пусть и не сразу, но сможет тебя простить.

Волна тепла и света поднялась во мне оттуда, где только что царили холод и тьма. Я перегнулся через стол и провел кончиками пальцев по твоей скуле. И после этого ты пыталась мне втолковать, что боишься кого-то там разочаровать?

. — По рукам, — сказал я тебе. — Жду ваше веснушчатое величество у себя вечером, после вылазки. Подумаем, как разбить на ступени твой прыжок на самый верх. Где найти заместителей, что конкретно в первое время можно им делегировать. И как деликатно обсудить эту тему с Тамлином.

— А что же ты? — последовал твой ответ.

Выстраивая собственное счастье, ты всегда умудрялась помнить о счастье других.

— А я подожду знака от Вселенной. Чтобы начать от него отсчет пяти веков…

Как всегда в эту ночь мне не спится.

Не помогла даже бутылочка отличного вина из личных запасов Таэма, распитая на двоих с хорошенькой повелительницей стихий накануне вечером. И все, что было после, тоже не помогло.

Я потер переносицу, повернул голову — в моей спальне еще царит полумрак, сквозь шторы едва проникает сероватое свечение. Повелительница стихий шевелится во сне. Ее меднокудрая макушка лежит у меня на плече, волосы рассыпались по подушке, рука обвилась вокруг моей талии, а нога — на бедре. Очень красивая нога.

Я провожу по ней ладонью.

— Вставай, милая.

Не дожидаясь ответа, поднимаюсь сам и подхватываю с пола шелковый халат.

Медные кудри стонут в ответ.

— Еще ведь даже не рассвет, — эльне переворачивается на другой бок и накрывает голову подушкой.

— Новый день начался, — я иду в приемную, наливаю себе стакан воды. — Пора приниматься за работу.

Ответом мне становится шуршание одеяла, а потом и одежды.

Я знаю, что будет дальше. Основываясь на опыте прошлого, я легко могу предсказать возможное будущее. В мельчайших деталях. Известные нам законы, на которых строится наша Вселенная, симметричны во времени, между прошлым и будущим нет большой разницы. Ни с точки зрения науки, ни с точки зрения психологии.

Я захвачу стопку отчетов из красильни со вчерашнего дня, пройду в кабинет и брошу бумаги на стол. Я просмотрю их за завтраком.

В верхнем ящике стола я найду узкий, обитый потертым бархатом футляр. Приоткрою его крышку, подцеплю цепочку из белого золота с тяжелой каплей цельнолитого кулона с бриллиантовой пылью и повешу на шею.

Кулон скроется в складках халата. В приемной нечто зашуршит, некто шепотом ругнется. Я выгляну из кабинета.

— Сандалию вторую найти не могу, — скажет моя гостья, оглядываясь. — Кожаное отродье Бездны.

Я шагну к выходу на балкон, отведу в сторону плотную занавесь. Сандалия найдется под ней.

— Значит, это правда? — спросит моя гостья, обуваясь.

Разрез на платье то и дело будет приоткрывать ее стройную ногу.

— Что правда?

— Что всевидящему зеле… То есть, господину управляющему известно, где лежит любая вещь во дворце.

— Про все вещи не уверен, — я обниму ее, поглажу по волосам. — Зато точно знаю, где будет лежать некая эльне этим вечером. Если прекратит говорить глупости.

— Ого, — она удивится, прижмется ко мне в ответ, обдавая теплом и ароматом тимьяна. — Я думала, что такой чести можно удостоиться лишь однажды.

Узкая девичья ладонь ляжет мне на грудь, скользнет в вырез халата и нащупает холод металла.

— Что это? — повелительница стихий с удивлением извлечет кулон на свет и примется рассматривать. — Вечером его здесь не было.

— Он из тех вещей, которые я надеваю раз в год.

— Почему только раз? — спросит она.

— Слишком тяжелый, — отвечу я.

Она, конечно же, засмеется, не понимая истинного смысла сказанного.

А я не улыбнусь ей в ответ.

Мне останется ждать всего два столетия.