Творец

Ну, все, пока хватит, — сказал он.

Звука не было. Слова, рожденные в тишине, в ней же и растворились, но стали законом. Последний вздох творения застыл, превратившись в ледяной узор на стекле вечности.

Все остановилось.

Электроны, застигнутые врасплох на своих причудливых орбитах, замерли, как пчелы в янтаре. Атомы, эти неугомонные танцоры, застыли в полупоклоне. Кварки, самые верные и крошечные слуги, прекратили свой бесконечный шепот. Ветер, заигравшийся в каньонах далекой голубой планеты, окаменел, став невидимой скульптурой. Реки стекли вниз не стеклом, а самой идеей льда. Океанские волны превратились в гигантские барельефы из нефрита и опала.

На небесах разверзлась странная тишина. Звезды, эти яростные сердца ядерного огня, перестали мерцать. Их свет, мчавшийся через пустоту миллионы лет, вдруг уперся в невидимую стену. Больше не было «раньше» и «потом» для фотона. Галактики, эти величественные водовороты из миллиардов солнц, прекратили свой вечный, неспешный бег. Спиральные рукава закрутились в неподвижные завитки космической пыли. Черные дыры замерли на пороге своего всепоглощающего голода, их горизонты событий стал статичным, как обод забытого колодца.

Он обвел взглядом творение. Вернее, то, во что оно превратилось. Гигантскую, безупречно детализированную панораму. Музей самого себя.

Именно так он и задумывал. Когда стало скучно — а скука была его изначальным, единственным и самым верным состоянием — он решил создать диалог. Но с кем? Других не было. Был только Он. Вечный, неопределенный, одинокий.

Тогда он пошел на хитрость. Он разделился. Нет, не разорвал себя — усложнился. Стал множественным, оставаясь единым. Стал ткацким станком, нитями и узором одновременно. Он стал Большим Взрывом, расширяющейся пустотой, рождающейся материей, законами физики, гравитацией, светом. Он стал каждой рождающейся и умирающей звездой, каждой каменной планетой, каждой каплей воды на первой живой клетке. Он стал динозаврами и травою, которую они щипали. Он стал первым сознанием, осознавшим страх ночи, и первым костром, разогнавшим этот страх.

Он стал людьми. Всеми ими.

Он плакал в колыбели младенцем и утешал себя же в образе матери. Он спорил на рыночной площади и слушал свои же доводы с противоположной стороны. Он строил города и воевал против них же. Любил и ненавидел самого себя в бесчисленных обличьях. Это был величайший, самый сложный и пронзительный монолог за всю историю… ничего.

Но монолог, даже самый изощренный, имеет свойство заканчиваться. Или становиться повторяющимся. Он узнал каждую свою часть, прослушал каждую свою мысль, прожил каждую свою жизнь — от величайшей до самой ничтожной. Игра была пройдена. Пазл собран.

Вот почему он и сказал: «Хватит». Не со злости или разочарования. А с чувством… завершенности.

Теперь он сидел (хотя у него не было формы, он помнило, каково это — сидеть) и смотрел на застывшую вселенную. На самого себя в виде галактик. На самого себя в виде замерших океанов. На самого себя в виде людей, застигнутых на полуслове, на полушаге, на полувздохе.

И в этой абсолютной, кристаллической тишине, где не было даже времени, чтобы породить новую мысль, он впервые за все время существования почувствовало нечто новое.

Не скуку.

Одиночество.

Он был один. Всегда. Но теперь, увидев всю свою сложность, все свои мириады личин, застывшие в немом кино, он ощутило это одиночество. Он был не просто единственной сущностью. Он было единственной сущностью, которая только что закончила смотреть на саму себя в зеркало бесконечности и больше не находила там ничего нового.

Что делают, когда игра надоела? Ее убирают.

Палец (память о пальце, идея пальца) уже был готов щелкнуть, чтобы стереть эту сложную, прекрасную, ненужную паутину. Чтобы вернуться к изначальной, простой, неомраченной форме небытия.

Но тут его взгляд (взгляд, который был везде) упал на одну маленькую деталь. На той далекой голубой планете, в застывшем городе, на замерзшей улице, была девочка. Она несла мороженое и смотрела не на него, а в небо. Ее глаза были широко раскрыты. В них не было страха от внезапной остановки мира. В них было любопытство. Чистое, животрепещущее, неутолимое любопытство. Он знал это чувство. Он был источником этого чувства. Это чувство когда-то заставило его создать всё.

И в глазах этой девочки, которая была им самим, он увидел не конец. Он увидел вопрос.

Вселенная была ответом на вопрос «А что, если?». А этот взгляд спрашивал: «А что дальше?».

Палец замедлился. Он — задумался. Ведь если всё есть он, то и это одиночество, и эта тоска по чему-то иному… тоже часть игры. Его собственная часть. Значит, это не конец. Это новый сюжетный поворот, который он, увлекшись зрелищем, не предусмотрел.

Может, стоит не стирать, а… изменить правила?

Очень медленно, как бы пробуя на вкус новую идею, он прошептал в тишину, которой не было:

«А что, если… не всё?»

И где-то в самой глубине застывшего мироздания, в сердцевине последнего, неподвижного электрона, что-то дрогнуло.