Творец своей судьбы

В теплых солнечных лучах плясали пылинки. Так же, как в мастерской на чердаке. И все-таки немного не так.

Солнце через огромные окна заполняло верхнюю гостиную, сверкали серебро и хрусталь. Герману постелили газеты, чтобы он не испачкал наборный паркет, и отодвинули шелковые диваны подальше от мольберта. Рядом поставили старую, измазанную красками табуретку, на ней разместились тюбики, кисти и блюдце с отломанным краешком, которое служило палитрой.

- Шампанское совсем выдохлось! – со вздохом заявил господин Хофмахер. Танцующей походкой он подошел к инкрустированному столику, по очереди опрокинул в себя оба бокала и снова наполнил их из бутылки. – Так-то лучше. А то пузырьков уже не видно.

Герман промолчал. Хотя господин Хофмахер поставил бокалы не так, как они стояли прежде, и теперь композиция изменилась. Герман некоторое время рисовал другие объекты: сам столик, цветы, старинные бронзовые настольные часы, украшенные фигурками фавна и наяды. Стоило бы начинать выписывать праздничную рамку, но не поднималась рука: вместо пустой рамки, стоящей сейчас на столике, нужно было нарисовать рамку с дипломом. А диплома не было: показали только фотографию, и то довольно посредственную. Поэтому Герман дождался, когда уже порядочно пьяный Хофмахер – рисовали-то не первый час и кончалась уже третья бутылка шампанского – пойдет к окнам любоваться парадным проездом, и тогда встал и поправил бокалы. Вот так хорошо.

Он вернулся к мольберту и продолжил работу.

Бокалы вышли «как живые» и шампанское – с пузырьками.

Приятно находиться в шикарной, просторной, наполненной разными интересными и прекрасными вещами комнате – а верхняя гостиная, где принимали самых дорогих гостей, была именно такой. Герману казалось, что вся эта окружающая красота впитывается в него вместе с солнечным теплом и светом. Блеск хрусталя – как искры волшебства. Он увлекся. Благо, Хофмахер развалился на диване и задремал.

Понятно, что Германа пустили рисовать здесь не для того, чтобы фон у композиции был мутным пятном. Закончив с бокалами, Герман стал работать над фоном. Ему хотелось передать тот восторг, которым атмосфера красоты наполняла его самого. Но солнце вдруг исчезло. Кончилось, словно его выключили. Удрученный Герман положил кисти и подошел к окну. Туча. Огромная, конца не видно.

Всё. Сегодня писать нельзя. Даже если после обеда снова прояснит, солнце выйдет уже с другой стороны особняка, и такого света не будет.

Значит, завтра?

Завтра – точно нет. Два черных дня в календаре: второе мая и семнадцатое сентября. И завтра как раз один из них… Семнадцатое сентября, день рождения Лиз. Подошел к столику и легонько коснулся изящной фигурки наяды на часах: она похожа на Лиз. Вернулся к своей картине. Здесь еще больше похожа.

Опустил голову, чувствуя, как его мир погружается во тьму. Только что тень накрыла комнату, а теперь она накрыла и его. Герман поднял было, но тут же бросил кисти на табурет и не глядя зашагал к выходу. На звук падающих на пол предметов он не отреагировал, зато подскочил Хофмахер.

- Это что такое? – возмущенно заверещал он. Большая кисть и два тюбика с краской раскатились по газетам. Подскочив к мольберту с неожиданной резвостью, он тут же все подобрал, убедился, что кроме газет и уже равнодушной ко всему табуретки ничто не пострадало, и начал орать.

Герман вышел из комнаты, закрыл дверь и стал спускаться по лестнице. Он успел спуститься почти до самого холла, когда Хофмахер выбежал на верхнюю площадку.

- Вернитесь! Вернитесь немедленно! – кричал он. – Господин Майер, Вы слышите меня?

Какая разница, кто что слышит, если рисовать сегодня все равно уже нельзя? Спуститься, пройти за лестницу, нырнуть в неприметную дверь и оказаться в крыле для прислуги. Там своя комната с окнами в сад, маленькая и окна низко – почти на уровне дорожки, идущей вдоль дома. Но все равно хорошая.

Там Лиз, можно во что-нибудь поиграть, хоть бы и в шахматы… Да, какая разница, во что? С Лиз всегда весело, она обязательно что-нибудь придумает. Она уйдет только вечером, а до вечера еще полно времени.

Вчера слушали концерт для скрипки с оркестром, какая же там скрипка! И поет, и плачет. Можно ли так выучиться? Интересно, это какой-то прям уникальный талант или все-таки обычный парень тоже может научиться хорошо играть на скрипке? Нужно спросить у Лиз. Еще несколько шагов…

- Что здесь происходит?

На предпоследней ступеньке Герман остановился. В холл вышла женщина со строгим лицом и высокой прической, яркая брюнетка, очень красивая, очень ухоженная и одетая «с иголочки» личного портного.

Ее взгляд остановился на Германе.

- Доброе утро, Герман, - ласково сказала она, - Как ты себя чувствуешь?

- Здравствуйте, тетя Эмма, - отвечал Герман, глядя в сторону.

Сверху уже спешил Хофмахер.

- Доброе утро, госпожа Майер! – поспешил поздороваться он.

- Разве сейчас не время занятий? – небрежно бросила Эмма Майер, не удостоив учителя приветствием, - Так почему мы гуляем по лестницам?

- Господин Герман не желает заниматься, госпожа Майер, - заискивающе пробормотал Хофмахер, - Я уж его и уговаривал, и убеждал, как важна учеба. И предупредил, что Вы, несомненно, расстроитесь от такой безответственности. Все утро его уговариваю. Язык стер до мозолей. Это просто непосильный труд, заниматься с таким сложным ребенком…

- Должна ли я искать другого учителя, раз для Вас это непосильно? – уточнила Эмма, приподняв бровь.

Хофмахер немедленно подобрался и начал перебирать свои заслуги, убеждая, что никто, кроме него, не справится, при этом тараторил так, что стало очевидно, что его болтливый язык не так-то просто намозолить.

Эмма усмехнулась. Она смотрела на Германа.

- Герман, ты хочешь что-нибудь сказать?

Ну, если так ставить вопрос.

- Тетя Эмма, я хочу научиться играть на скрипке.

- И поэтому ты сбежал с урока и игнорируешь учителя? – От такого взгляда подчиненные Эммы Майер готовы были провалиться под землю. Но Герман по-прежнему смотрел в сторону, не поднимая головы.

- Герман, я приглашаю лучших наставников на дом, потому что ты не можешь учиться в школе. Мы оба это знаем – не можешь. И каждый из них – не какой-то первый попавшийся школьный учитель, а педагог самого высокого уровня. Но нельзя научить того, кто отказывается слушать.

Герман молчал.

- Мы уже говорили с тобой об этом: ты не можешь уходить с урока, когда тебе вздумается. Во время урока ты должен быть на уроке. И стараться – насколько это возможно – усвоить хоть что-то! Твои занятия стоят мне целое состояние и, выходит, ты этого вовсе не ценишь.

Герман молчал.

- Герман, с твоей стороны это полнейшая безответственность! И неуважение. Лично ко мне и ко всем моим усилиям. Я пытаюсь сделать из тебя человека, полноценного – насколько это возможно – члена общества. Ты платишь мне черной неблагодарностью. – Эмма Майер сделала многозначительную паузу, а затем приказала. - Ты сейчас же вернешься к занятиям!

Герман молчал и не двигался, уставившись в стену.

- Самые лучшие, самые дорогие преподаватели для детей с … проблемами! Прямо на дом! Мастерская в мансарде! Чего еще ты хочешь? Отвечай!

- Я хочу научиться играть на скрипке, - сказал Герман.

Эмма выдохнула, бросила взгляд на господина Хофмахера. Тот изобразил на лице сочувствие и тут же забормотал:

- Госпожа Майер, Вы несете непомерный груз: воспитывать чужого ребенка с нарушениями…

- Это мой племянник, и это мой груз. Если бы бедный кузен Альфред видел… Ты слышишь, Герман?

Герман молчал.

- Послушай, мой мальчик, что такое твоя скрипка? Просто каприз! Я куплю скрипку за большие деньги, найму учителя, буду платить за занятия. Месяц, другой, третий. А потом ты скажешь: всё, не хочу. Это же очевидно! Я не желаю слушать никаких капризов, будь добр, выполняй свои обязанности. Ты закончил рисовать картину, которую я просила?

Видя, что Герман не собирается отвечать, она обратилась к Хофмахеру:

- Вы закончили работу?

- Почти. Осталась только рамка…

- Это же самое главное! – Эмма рассердилась, было видно, что она уже едва сдерживает себя от вспышки гнева, которых так боялись ее подчиненные и прислуга. Она подошла к Герману вплотную и, глядя на него в упор, приказала, - Ты немедленно вернешься и закончишь картину. Сегодня!

Даже Хофмахер подскочил и поднялся на несколько ступенек вверх, хотя обращались, в общем-то, не к нему, а Герман – молчал и не двигался с места. Он так и стоял, уставившись в стену и казалось, что он вовсе ничего уже не слышит. Когда Эмма тронула его плечо, а он никак не отреагировал, она нахмурилась и, отступив на пару шагов, крикнула:

- Гувернантку! Сюда, сию минуту!

Горничная метнулась в дверь за лестницей и моментально вернулась со стройной девушкой лет двадцати пяти с аккуратно убранными густыми каштановыми волосами, большими карими глазами, в скромном синем платье.

- Заберите своего подопечного, Лиз, - обратилась к ней Эмма Майер, указывая на Германа, - приведите мальчика в порядок. Имейте ввиду, он должен закончить картину сегодня.

- Не мальчик, а молодой человек, – спокойно поправила Лиз. – Ему уже тринадцать. И если Вы имеете ввиду картину в честь выигранного Вашей компанией конкурса и гранта, то, на мой взгляд, её вполне можно и даже логично написать после самого события. Странно начинать праздновать, когда сам факт отсутствует. И… здравствуйте, госпожа Майер.

- Вы меня слышали! – холодно бросила Эмма и, развернувшись, вышла.

Гувернантка подошла к Герману. Он все еще стоял на ступеньке, и оттого его белая стриженная макушка оказалась даже выше каштановой головы Лиз.

- Да ну её… - прошептала девушка, - пойдем, Герман.

И увела его в комнату.

Некоторое время он еще молчал, все ходил вдоль окна, уставившись в сад.

Лиз тихо ждала. Она прекрасно знала, что никаких «отклонений» у ее воспитанника нет: просто он всегда сердится молча и ему нужно остыть.

А ещё она боялась, что он станет упрашивать ее не уходить. Так бывало каждый год. «Не уходи, Лиз! – Ты же знаешь, мой День рождения – единственный день в году, когда у меня выходной! Всего один день, который я могу провести так, как я хочу. Все остальные дни я с тобой, даже выходные и праздники! Всего один день, Герман, я вернусь очень скоро!»

Лиз очень хорошо платили. Потому что шесть лет назад замкнувшийся после смерти родителей мальчик не желал никого принимать. Но Лиз, сама еще ребенок, не стала ни жалеть его, ни воспитывать. Она просто начала играть. Выбирала игры, которые любила сама, и постепенно ей удалось то, что не удавалось никаким высокопрофессиональным педагогам и психологам: установить с ребенком контакт. Поэтому она приходила каждый день в восемь утра и в семь вечера уходила: заменить её было некем, а в её отсутствие мальчик сидел в своей комнате и отказывался от еды. Она одна могла убедить его, что жить все-таки стоит: и учиться, и разговаривать с людьми, и выбирать вкусную еду, и слушать красивую музыку…

- Сегодня больше нельзя писать: свет ушёл. Понимаешь, Лиз? – Герман наконец отвернулся от окна.

Лиз ничего не понимала в живописи, но она преклонялась перед талантом Германа. Она была абсолютно убеждена, что рисовать он умел всегда, а господин Вернер – первый учитель рисования – только помог освоить технику и сумел создать небольшую личную библиотеку книг по рисунку и живописи. Библиотека периодически пополнялась шикарными подарочными изданиями – подарками тети Эммы и её сочувствующих гостей, - и скромными функциональными томиками, которые по праздникам дарила своему другу Лиз. Благодаря этим книгам после увольнения господина Вернера (он в какой-то момент не поладил с госпожой Майер) и найма на его место Хофмахера, который ничего не стоил как преподаватель, но умел профессионально льстить и приписывать себе чужие заслуги, Герман продолжал совершенствовать своё мастерство.

- И ладно, - подумав, сказала гувернантка, - Всё равно этот конкурс только в пятницу. А праздновать победу будут, наверное, в выходные. Вот тогда и будут хвастаться. И картину повесят гостям показывать. Полно времени. Идём в сад, так тепло сегодня!

- В сад? Гляди, какая туча! А если дождь?

- Ну, и что? Что дождь? Мы сахарные, что ли? На перегонки до дому добежим!

Вечером, когда Лиз уходила, Герман не стал её упрашивать. Наоборот, он казался спокойным, попрощался, как обычно. Обрадованная девушка быстро убедила себя, что он просто уже перерос детские капризы и всё понимает.

Герман, конечно, всё понимал. Что нечестно требовать от человека провести свой День рождения на работе. Что один-единственный выходной в году итак катастрофически мало. Что Лиз заслуживает настоящего праздника. И наконец, что недостойно мужчины упрашивать девушку остаться с ним, если она решила иначе.

Ночью он долго не мог заснуть. Встал и некоторое время смотрел в окно. Затем нахмурился, достал из шкафа толстую свинью-копилку и шарахнул ее об угол стола. Она не разбилась. Ударить сильнее посреди ночи он не решился.

С утра встал рано, быстро умылся, привел себя в порядок и позавтракал сразу – с прислугой, в полседьмого утра. Затем позавтракал ещё раз – в десять. Его уговаривали подождать до официального завтрака тети Эммы (хозяйка дома спускалась в столовую к одиннадцати), но он настоял на своём и его оставили в покое. (Главное, ест. Это уже хорошо!) На второй завтрак Герман подкрепился основательно и затребовал еще бутербродов, которые потихоньку перекочевали в карманы.

В своей комнате он завернул бутерброды в бумагу и аккуратно уложил в сумку. Сумка была небольшая и предназначалась в основном для переноски кистей, красок и такого прочего, но другой у Германа и не было. Когда в особняке начался завтрак, он зашел со свиньей-копилкой в ванную и, плотно закрыв дверь, грохнул копилку о керамический пол. Она разлетелась брызгами. Герман быстро собрал деньги, а осколки смел щеткой и сунул в ведро.

Вернулся в комнату, запер дверь изнутри. Ссыпал деньги в карманы, накинул куртку. Включил музыку. И вылез в окно.

Окно тут же прикрыл поплотнее. Двум доберманам-охранникам досталось по бутерброду. Псы, конечно, не трогали Германа, но вовсе не хотелось, чтобы они бежали вслед.

В глубине сада росли фруктовые деревья. Одна из груш протянула толстую ветку к самому забору. Если кто-то по-прежнему считал Германа неуклюжим маленьким мальчиком, он ошибался. Герман в два счета взлетел на дерево и перемахнул через забор. Спрыгнув на тротуар, он зашагал по переулку, щурясь от яркого солнца.

Кто сказал, что сегодняшний день – «чёрный»? Человек – сам творец своей судьбы.

В небольшом городском дворе было солнечно, тепло, щебетали воробьи. Осень лишь тронула цветной кистью листочки на деревьях и кустах и замерла в ожидании.

Герман уже вывел белой краской на асфальте «С Днём рождения!» и подправлял восклицательный знак, как сквозь фоновый городской шум пробился крик:

- Ге-е-ерман!

Он повернулся и, широко улыбаясь, помахал Лиз, которая высунулась из окна третьего этажа. Лиз еще что-то кричала, но слов было не разобрать.

Лиз выскочила из подъезда в кое-как накинутом плаще и бросилась к Герману. Он стоял с улыбкой на лице, со связкой воздушных шаров и белым плюшевым медведем в руках. Лиз была очень смешная, взъерошенная.

- С Днем рождения, Лиз!

- Герман, ты с ума сошёл! Что ты здесь делаешь?

Именно этих слов он и ожидал. Вот только в его представлении голос у неё должен был быть немного другим. Более… радостным.

Лиз вовсе не улыбалась, она хмурилась и выглядела скорее встревоженной и даже недовольной.

- Лиз, это тебе! Поздравляю тебя и желаю счастья, - видя, что она хмурится всё сильнее, Герман растерялся, - …здоровья и вообще. Лиз, ты не рада?

Лиз вздохнула, осторожно взяла медвежонка.

- Ох, Герман. Спасибо, конечно…

Удивительно, как меняется смысл слова «спасибо», когда к нему прибавляют «конечно». Дальше ещё обычно следует «но…»

Этого она все-таки не сказала. Лиз обняла своего воспитанника.

- Спасибо, - повторила она серьезно, - Мне очень приятно, правда. А теперь скажи, пожалуйста, ты здесь с кем-то? Тебя отпустили?

- Нет, - просто ответил он.

- Если ты сбежал, нам попадёт.

- Это была моя идея, ты ничего не знала, а исправлять всё равно уже поздно.

- Послушай, Герман, - Лиз посмотрела прямо в глаза, - у меня есть своя жизнь. Для неё остается очень мало времени, но все-таки она есть. Я не могу сейчас идти гулять с тобой: я обещала этот день своему жениху. Понимаешь? Ты должен немедленно вернуться домой. Может быть, тебя ещё не хватились… Я приду завтра.

Герман молчал.

- Не обижайся, пожалуйста. Ну, пожалуйста! – Она взяла его за плечи и легонько встряхнула, убедилась, что он смотрит на неё, а не в сторону, и продолжила, - Большое спасибо, Герман, но сейчас тебе нужно вернуться домой. Ты слышишь? Если тётя Эмма узнает, что произошло, попадёт прежде всего мне!

- Я слышу, Лиз. Я понял. Извини.

Вручив Лиз связку воздушных шаров, Герман махнул рукой и ушел. Он хотел на прощанье ободряюще улыбнуться, не вышло.

- До завтра! – крикнула Лиз вслед.

Сложно поверить, что ты – только работа для человека, который для тебя практически вся жизнь. Следующие два часа были для Германа очень сложными. Но всякий возраст имеет свои преимущества, и в конце концов Герман... нет, не утешился, просто отвлекся.

Он увидел афишу. Тетя Эмма никогда не отпускала его в кино, даже с няней, даже с охраной. Он порылся в карманах и наскреб-таки денег на билет. Фильм был не шедевр, но достаточно хорош для человека, который с семи лет не был в кинотеатре.

Потом Герман сел на лавочке в маленьком сквере и достал оставшиеся бутерброды. Они были теплые и слегка поломанные… После бутербродов выяснилось, что солнце все еще светит. Хотя еще недавно казалось, что оно не то чтобы скрылось, а вообще самоуничтожилось, исчезло в черной дыре.

Что ж. Музыка в комнате и закрытая изнутри дверь могли обмануть на пару часов. Сейчас Германа, несомненно, уже хватились. Наказания все равно не избежать, а погода хорошая. Когда еще выпадет случай погулять по городу? Возможно, никогда. Прежде Герман не пытался сбежать, а теперь тетя Эмма обязательно примет меры. Кроме того, нужно уйти подальше от дома Лиз, в какой-нибудь другой район. Идеально найтись настолько далеко, чтобы в голову тети вообще не пришла мысль, что побег как-то связан с няней. Лиз права: ей попадет, и нешуточно.

Все-таки она друг. Даже если Герман для неё не так важен, как она для него.

Достал из кармана сложенную карту, сориентировался, и, выбрав самую длинную улицу, которая уводила в сторону, максимально удаленную и от дома Лиз, и от фешенебельного района, где стоял особняк Майеров, Герман решительно зашагал по тротуару. Впрочем, вскоре он умерил шаг и уже просто гулял, рассматривая городские улицы, прохожих и здания: чем ближе к центру, тем все они становились интереснее.

Насытившись помпезностью центра, фонтанами, памятниками, площадями, Герман шел по городу, больше всего жалея, что не взял даже карандаша и бумаги.

Дальше все чаще попадались промышленные здания, а жилые – реже, деревьев почти не было, и все стало какое-то серое, даже прохожие. И еще появились заборы. Высокие, глухие бетонные заборы. То с одной, то с другой стороны улицы появлялся забор и тянулся, тянулся…

Здесь тоже была своя эстетика. Своё настроение. Совсем другое, но и это любопытно.

Почувствовав на себе взгляд, Герман оторвался от созерцания странного строения – должно быть, ангара – и увидел шедшего ему навстречу по тротуару серого человека в потертом плаще, лысоватого, остроносого, мрачного, который напряженно всматривался в лицо Германа. Герман отвел взгляд и прошел мимо.

Через несколько минут Герман осторожно обернулся – и снова увидел мужчину в плаще. Теперь он шел следом.

Лицо у него незнакомое, значит, это не из охраны Майеров, просто наемный шпик. Ищет племянника госпожи Майер: тетя, небось, назначила награду.

Оставалось только вздохнуть: вот и кончилась свобода. Герман нахмурился… и резко нырнул в переулок.

Несколько раз он сворачивал в самых неожиданных местах, шел все быстрее и быстрее, но «шпик» не отставал. Наконец, завернув за угол, Герман бросился бежать, снова свернул, перелез через забор и притих. Не прошло и минуты, как послышался топот бегущих ног. Слышно было, как человек остановился по ту сторону забора. Герман замер.

- Ээээй! – крик был настолько близким и внезапным, что Герман с перепугу подскочил, обрушив целую пирамиду кирпичного боя, сложенного у забора. Поняв, что его местоположение раскрыто, Герман кинулся к ближайшему строению, до которого было метров пятьдесят.

Заскочив в дверной проем, он выглянул, и увидел бегущего через площадку «серого». Тот тоже его заметил.

Какое-то заброшенное, ломанное здание, бывшее некогда, видимо, промышленным. Огромное, наполненное всевозможным строительным мусором, кусками штукатурки, кирпича, бетона, осколками стекла, с остатками оконных рам в осыпающихся стенах, с непонятными и нелогичными переходами, лестницами, обломками оборудования и мебели, было все засыпано серой пылью. Серой, бетонной пылью, на которой четко видны следы.

Через пятнадцать минут Герман понял, что преследователь не отстает, а еще через пять, попав в довольно большое помещение на втором этаже – видимо, цех, - оказался в тупике. Выход на другой стороне цеха был завален наполовину, к тому же вел на лестницу, которая уходила вверх. Перелезть, вымазавшись по уши в пыли и бетонном крошеве, было можно. Но зачем? Азарт понемногу отпускал, и стало понятно, что забираться еще дальше наверх не имеет смысла. Не собирается же он, в самом деле, прыгать с третьего этажа? А вероятность найти нормальный выход из этого ветхого лабиринта представлялась сомнительной. К тому же день угасал, и если на улице был еще ранний вечер, то в здании уже становилось темно.

В конце концов, нужно возвращаться. Дом Лиз теперь очень далеко, цель достигнута. Естественно, когда тебя догоняют, ты убегаешь, но пора прекратить эти игры. Впереди ночь. Ночевать в городе в план не входило.

В дверном проеме показался «серый». Увидев, что мальчишка стоит спокойно и убегать уже не собирается, он остановился и, вынув носовой платок, вытер лицо. Несколько секунд он пытался отдышаться, а затем двинулся вперед. Он смотрел на Германа, и взгляд этот был очень странный. Очень, очень странный. Он шел, пошатываясь, и все смотрел, смотрел, вглядываясь в лицо с какой-то жадностью и дрожащими пальцами теребил платок, так и не убрав его обратно в карман. Пальцы у него были жилистые, а руки – крупные, сильные. Разве бывают у ищеек такие грубые мозолистые руки?

Глядя на непонятный блеск в глазах незнакомца, Герман вдруг осознал, что он находится в совершенно безлюдном месте, на пороге ночи. А что, если его преследователь – вовсе не наемник тети Эммы?

Вот тут стало по-настоящему страшно.

- Моя дочь… - пробормотал мужчина, плащ у него сбился на бок, пояс развязался и один конец волочился по полу, - больна. Больна, понимаешь. Очень. Я прошу тебя… Пожалуйста.

Сумасшедший! Псих.

Герман стал осторожно отступать в сторону полузаваленного выхода, одновременно понимая, что добежать до него шанс еще есть, а вот успеть перелезть через завал – точно нет.

- Я очень прошу тебя, пожалуйста… тебе это ничего не стоит…она у меня одна…такая чудная малышка… - говорил незнакомец, продолжая приближаться, - я покажу тебе фотографию…

Пока он рылся в карманах, Герман, не спуская глаз с психа, сделал еще два шага назад. Сердце колотилось в ушах, он бросил взгляд на окно. Второй этаж. Вопрос, что там, внизу? Битый кирпич, арматура? … Рамы на окнах, утыканные осколками стекол… Германа пробрала дрожь.

- Вот, - сказал незнакомец, показывая портмоне. В маленьком окошечке, по-видимому, вставлена фотография, но с такого расстояния, да еще в полумраке, разглядеть её было невозможно. «Серый» это понял. – Я подойду… ты не бойся. Просто нарисуй… Это не очень свежая фотография.

Он снова стал подходить. Герман попятился.

- Ты не думай, сынок. Я же ничего плохого…

Герман отскочил в сторону.

- Не подходите ко мне! – крикнул он. Что толку: в таком месте кричи – не кричи, никто не услышит. – Я Вас не знаю!

Под потолком раскатилось эхо: «Мне! Аю! Аю!»

- Я понимаю, ты меня не узнаешь. Но это я, дядя Антон.

Не было у Германа таких родственников. Он невольно покачал головой, хотя вовсе не собирался общаться с сумасшедшими.

- Я, конечно, изменился, много лет прошло. Дядя Антон. Доктор Крокодил…синие таблетки…

Вполуха слушая этот бред, Герман лихорадочно пытался придумать, что делать. Тут вариант один: как-нибудь отвлечь психа, проскочить мимо него и бежать, бежать обратно по своим следам, к выходу.

- Что Вам от меня нужно? – наконец, не выдержал Герман.

Мужчина снова начал что-то бормотать про дочь и трясти бумажником.

При чем тут больной ребенок? С этим к врачам – разве нет?

- Что. Вам. От меня. Нужно? – громко и четко спросил Герман. Эхо усилило его голос.

И неожиданно сработало. Незнакомец как-то собрался, замолчал и перестал трястись. Немного подумал, глядя на Германа, и сказал:

- Нарисуй мою дочь здоровой. Пожалуйста.

- Больше ничего? – крикнул Герман, - Я нарисую её, и Вы оставите меня в покое?

- Это всё. Я прошу, пожалуйста, Джерри. Для тебя ничего не стоит, а для меня она – моя жизнь. – И он опустился на колени.

С сумасшедшими главное не спорить. Но как быть, ведь ни карандаша, ни бумаги?

Герман огляделся. Подошел и с размаху ударил каблуком ботинка по обломку кирпича, ломая его край на мелкие куски. Наклонился, выбрал острый осколок. И на стене, где оставался кусок сохранившейся штукатурки, нарисовал кирпичным обломком картинку в стиле «палка-палка-огуречик…». Девочка с бантом гуляет по травке, над ней – солнышко.

- Вот она, - псих догадался наконец вынуть фотографию из кармашка портмоне и протянул её Герману. Тот брать фотографию не стал, но взглянул и несколькими штрихами даже не нарисовал – обозначил лицо девочки, и наметил улыбку. Как ни странно, минимальное сходство с фотографией все же угадывалось.

- Готово.

Мужчина поднялся на ноги. В глазах его стояли слезы.

- Спасибо. – проговорил он. – Спасибо, Джерри!

Джерри. Надо же. Никто не называл так Германа уже много лет. Так звал его отец – в шутку, на английский манер.

- Джерри? – Переспросил Герман.

- Ну, да, - недоумевающе протянул мужчина. – Ты же Джерри Майер?

Герман кивнул и спросил – он не мог не спросить:

- Вы… знали моего отца?

- Конечно. Я друг твоих родителей, Антон Беккер. Дядя Антон. Я думал, ты вспомнишь. - Незнакомец грустно улыбнулся, - Я напугал тебя, да? Увидел тебя на улице. Ты вырос, но всё равно… очень на маму похож. Хотел подойти, а ты – бежать… Как у тебя дела, Джерри? Ты прости, я не приходил. Она не позволила. А потом весь этот ужас, с дочкой… Ничего не помогает, понимаешь? Уже никакой надежды нет… не было. Спасибо тебе, спасибо, Джерри.

«Она не позволила». Тетя Эмма. Боялась, что друг отца вызовет у мальчика истерику?

- Я очень переживал после гибели родителей, я ведь был совсем маленький, - зачем-то пояснил Герман.

- После гибели? – переспросил Беккер со странным выражением.

Герман растерялся.

- После той аварии, - уточнил он непонятно для чего.

«Дядя Антон» некоторое время смотрел на Германа, а потом вдруг сказал:

- Они не погибли, Джерри, - он сделал паузу, будто колеблясь, но все же продолжил, - Их убили. Кто-то испортил в машине тормоза. Кто-то, кто знал, что они поедут в горы. Я пытался добиться нормального расследования, но ничего не вышло.

Повисла долгая пауза. Косые солнечные лучи через разбитые окна еще скользили по стенам, но в углах уже клубилась тьма.

- Вы извините, - осторожно сказал Герман, - но мне пора. Поздно уже.

- Да, конечно, - согласился Беккер, - Ты… доберешься домой?

Герман молча кивнул и решительно направился к выходу. Он шел с прямой спиной, пока чувствовал на себе взгляд, а после – побежал.

Он бежал, бежал и бежал, окончательно сбил дыхание и в конце концов упал.

Опомнился во дворе какого-то многоквартирного дома. Кусты. Деревья. Небольшая детская площадка. Детей уже почти нет, только поодаль две девочки лет семи что-то чертят мелом на дорожке.

Герман взобрался на горку и скатился с неё. Горка была маленькая, Герману по плечо, для малышей. Но он снова забрался и снова скатился. Забрался опять и замер, глядя вниз.

Когда-то и они жили в подобном доме, а во дворе была горка. Ходили гулять с мамой, каждый день. И он катался, это казалось так весело. А мама запрещала, если было сыро. Он не слушался, катился прямо в лужу. А потом – ангина. И приходил дядя Антон, ещё молодой, не лысый, весёлый, со смешными крошечными усами, принес резинового крокодила в костюме врача. И маленький Джерри вылечил всех плюшевых зверей (у них, конечно, тоже была ангина) с помощью уколов и таблеток из пластилина. В основном, синего.

Ещё приходила тетя Эмма. Она была не такая красивая, как сейчас. Разглядывала его рисунки. «Нарисуй-ка мне, Герман, новую машину».

И однажды они собрались поехать в отпуск. Второго мая. А тетя Эмма уговорила Майеров ехать вдвоем, оставив Германа с ней. «Я спасла тебе жизнь, Герман. Запомни это!»

А потом маленький бизнес Эммы Майер внезапно пошел в гору; перед ней открывались все двери. За каких-то пять лет она стала крупнейшим предпринимателем региона. «Эффект Эммы Майер», как окрестили СМИ невероятную удачу, которая буквально преследовала любые её проекты. Из маленькой квартиры на окраине она переехала в собственный особняк в самом шикарном районе.

И в этом особняке, в личной библиотеке хозяйки стены увешаны картинами её немного слабоумного племянника: от детских рисунков до живописных полотен. И там всё: и первый магазин «Майер», и остальные магазины, и производство, завод, и особняк, и светские приемы с мэром и министрами, и её новый красавец-муж, и даже сама Эмма, которая с каждым годом выглядела не старше, а краше, становясь всё больше похожей на свой портрет.

Теперь ее идея претендует на звание «Лучший бизнес-проект года» и миллионный грант.

И стоит на мольберте незаконченное полотно с праздничной рамкой.

Антон Беккер просил нарисовать его дочь здоровой. Он был уверен. Хотя от отчаяния люди идут на всё…

Это бред! И Беккер – просто обычный сумасшедший.

Из оцепенения Германа вывела длинная тень, шевельнувшаяся справа. Он оглянулся и сразу увидел двух бритых громил из личной охраны тети Эммы. Они медленно расходились, чтобы обойти парня с разных сторон.

- Сиди спокойно, Майер!

Это уже Штиль, начальник охраны. Он стоял под деревом, в тени, и с раздражением смотрел на Германа.

- Давай-ка без выкрутасов, пацан, - предложил он, - мы итак уже полгорода оббегали.

Штиль – не просто наемник. Он личный телохранитель Эммы. Человек, которому она доверяет больше, чем своему новому мужу. Герман прищурился.

- Стоять! – крикнул он и скатился с горки. Одним движением разровнял ногой песок, которым была усыпана площадка, и подобрал какую-то веточку, зажал её в руке, - Или я вас сейчас … нарисую!

На лицах охранников застыло недоумение, но решительность Германа заставила их неуверенно остановиться. А вот Штиль изменился в лице и словно замерз на месте.

Герман недобро усмехнулся и посмотрел на начальника охраны в упор. Затем присел на корточки, воткнул палочку в песок.

- Все назад! – приказал он. И затем, – Выйти из двора! У вас десять секунд.

Дождавшись, когда они скроются в арке, Герман поднялся. Он пошел в другую сторону, надеясь, что там тоже есть выход. Шел медленно, потому что ноги не держали его. Дрожащие колени грозили подогнуться, и казалось, он вот-вот упадет.

На дорожке чуть не наступил на коробку с мелками. Несколько мгновений Герман стоял и смотрел на рисующих девочек и смешной их рисунок: какие-то кривые цветочки, облака, солнышко…

Потом наклонился и взял мел.

- Вы не против, если я помогу? – спросил он.

- Нуу, ладно, - отвечала одна.

- А ты умеешь? – уточнила вторая.

Герман улыбнулся.

И стал рисовать.