Твой бумажный

За несколько дней до этого мне уже казалось, что с Кириллом что-то не так, но я упорно отказывалась придавать этому значение.

Он стал приходить позже, отвечал односложно, всё чаще утыкался в телефон, когда мы сидели рядом. Я ловила себя на том, что подолгу смотрю на его профиль, пытаясь уловить знакомое выражение лица, ту самую мягкость, которая когда-то заставила меня поверить, что рядом со мной — человек, способный быть верным.

— Ты устал, — говорила я себе. — У всех бывают сложные периоды.

Марина заходила чаще обычного. Приносила вино, рассказывала про работу, смеялась громче, чем нужно. Я радовалась этим вечерам, потому что они создавали иллюзию стабильности: вот мы, втроём, как раньше, как всегда. Мне казалось, что пока это существует, со мной ничего плохого случиться не может.

В тот день всё было слишком обычным, чтобы сразу насторожить.

Я возвращалась домой раньше обычного, с тяжёлым пакетом продуктов и тупой усталостью в плечах — той самой, что появляется не от работы, а от постоянного напряжения, которое ты уже перестаёшь замечать. В подъезде пахло сыростью и кошачьим кормом, лампочка на втором этаже снова мигала, и я поймала себя на странной мысли: надо бы сказать Кириллу, чтобы наконец поменял её, он всё обещал.

Дверь в квартиру была не заперта.

Это было первое, что показалось неправильным, но я отмахнулась. Кирилл часто забывал ключи, а Марина иногда заходила без предупреждения — у неё был запасной комплект. Я вошла, скинула кроссовки, поставила пакет на тумбу и только потом услышала приглушённые голоса из гостиной. Слишком близкие. Слишком тихие.

Я шла туда медленно, будто тело знало больше, чем сознание, и пыталось выиграть для меня ещё несколько секунд нормальной жизни. Эти секунды всё равно ничего бы не изменили.

Мой диван.

Мой плед.

Её руки на его плечах.

Картинка отпечаталась в памяти без искажений, как фотография, сделанная без вспышки. Я запомнила всё: складку на пледе, тень от шторы, его рубашку, которую сама же подарила ему на день рождения. Кирилл поднял голову первым. В его взгляде не было раскаяния — только испуг. Как у человека, которого поймали не на измене, а на неосторожности.

Марина вскочила, начала что-то говорить, но я уже не слушала. Я развернулась и вышла в прихожую. Именно там, на краю дивана, я потом и сидела, глядя на ботинки, словно они могли объяснить, в какой момент моя жизнь свернула не туда.

Я не кричала и не плакала.
Не устраивала сцен, не швыряла в стену кружки, не задавала вопросов, на которые не хотела слышать ответов. Я просто сидела и смотрела.

Кирилловы ботинки.
Грязные, потёртые, стоящие небрежно, будто он забежал домой на минуту — за зарядкой, за фотоаппаратом, за поцелуем. Будто он всё ещё принадлежал этому пространству. Моему.

Тишина в комнате была тяжёлой, вязкой. Она не успокаивала — она давила, ложилась на грудь, мешала дышать. Марина говорила, оправдывалась, плакала. Я видела, как дрожат её губы, как она заламывает пальцы, как снова и снова заправляет за ухо прядь волос — жест, знакомый мне с детства. Она всегда делала так, когда врала или боялась.

— Ань, ты только выслушай, — повторяла она.

Я выслушивала. Слова проходили мимо, словно я находилась под водой, где звук доходит глухо и искажённо. Боль уже случилась — раньше, в тот самый момент, когда я увидела их вместе. Всё остальное было лишь последствиями.

— Мы не хотели, — сказала она. — Это просто так получилось. Мы запутались.

Мы.
Это слово застряло в голове, как осколок.

Я подняла на неё взгляд. Марина была красивой — всегда была. Карие глаза, мягкие черты лица, знакомые до каждой родинки. Мы дружили с первого класса, делили завтраки, секреты, первые сигареты, первые влюблённости. Я доверяла ей так безоговорочно, что даже сейчас, в этот момент, мне хотелось поверить, что всё это — ошибка.

— Месяц, — сказала я.

Голос прозвучал ровно, почти чуждо.

Марина вздрогнула.

— Ань…

— Ты сказала, что это длится уже месяц. Это не «запутались». Это — выбор.

Она кивнула, не поднимая глаз. В её лице мелькнуло что-то похожее на раскаяние, но почти сразу уступило место страху. Страху потерять меня. Не потому, что она любила меня, а потому что без меня её жизнь станет менее устойчивой.

— Я не хотела, чтобы ты узнала так, — прошептала она.

— А как ты хотела? — спросила я.

Ответа не последовало.

И именно тогда внутри что-то оборвалось. Не из-за Кирилла — он, как оказалось, был временной частью моей жизни. А из-за неё. Потому что Марина была постоянной. Или мне так казалось.

— Уходи, — сказала я.

— Куда? — растерянно переспросила она.

— Не знаю. Просто уйди из нашей квартиры.

Она ещё говорила, плакала, обещала, что всё можно исправить. Я слушала рассеянно, уже не включаясь. Я открыла дверь и держала её открытой, пока Марина не вышла, всхлипывая и спотыкаясь, как ребёнок, которого наказали не за поступок, а за разоблачение.

Когда дверь закрылась, квартира стала пугающе пустой. Будто из неё вынули не только людей, но и воздух.

Кирилл вышел позже. Он выглядел потерянным, словно вдруг оказался не в своей жизни.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я смотрела на него долго и внимательно и вдруг с холодной ясностью поняла: он любит не меня. Он любит своё отражение — удобное, понимающее, всепрощающее.

— Нет, — ответила я. — Ты любишь, когда тебя любят.

Он молчал. Ушел без скандала. Просто собрал вещи. Когда дверь закрылась, я поняла, что осталась одна по-настоящему.

Ночь оказалась самым страшным.

Когда он ушёл, а дверь за ним закрылась окончательно, я долго стояла посреди комнаты, не двигаясь, будто любое движение могло разрушить меня окончательно. Потом медленно опустилась на пол и прислонилась спиной к дивану, на котором ещё несколько часов назад лежала, не подозревая ни о чём.

Тело начало реагировать с запозданием. Меня знобило, пальцы немели, дыхание сбивалось, словно я только что пробежала длинную дистанцию. Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к каждому звуку — шагам в подъезде, шуму лифта, скрипу половиц, — хотя прекрасно знала, что никто не вернётся.

Я перебирала в голове сцены прошлого, и каждая из них вдруг приобретала иной смысл. Фразы, взгляды, паузы. Всё складывалось в пугающе логичную картину, которую я просто не хотела видеть раньше.

Я плакала тихо, почти беззвучно, зажимая рот ладонью, словно боялась, что меня кто-то услышит. Слёзы текли сами по себе, без истерики, без надрыва — просто выходили, как вода из переполненного сосуда.

В какой-то момент я поймала себя на мысли, что мне страшнее всего не одиночество. Мне страшнее снова поверить.

Я надеялась, что утром проснусь и этого всего не будет. Но утро наступило и все осталось на своих местах. Я долго не могла заставить себя встать. Казалось, если я поднимусь с пола, если сделаю хоть одно осознанное движение, случившееся станет окончательно реальным. Пока я сидела, прижавшись спиной к дивану, всё происходящее будто сохраняло право оказаться дурным сном, ошибкой восприятия, чем угодно, только не моей жизнью.

Тело реагировало странно и несинхронно. Сначала пришёл холод — он медленно поднимался от ступней к коленям, к животу, к груди, пока меня не начало знобить так, что пришлось обхватить себя руками. Потом появилась тяжесть, будто внутрь насыпали мокрого песка. Я ловила себя на том, что дышу слишком часто, неглубоко, словно боюсь вдохнуть по-настоящему и обнаружить, что воздуха больше нет.

Я встала только потому, что онемели ноги. Прошла на кухню, налила воды, сделала глоток и тут же поставила стакан обратно — вода показалась чужой, ненужной. Всё вокруг выглядело так же, как и всегда, но в этом было что-то пугающее: ни один предмет не выдал катастрофу. Кружка стояла там же, где вчера. На столе лежали ключи. На подоконнике — пыль, которую я всё собиралась вытереть. Мир не рушился. Он просто продолжал существовать без учёта меня.

Я ходила по квартире медленно, словно в чужом пространстве, и внезапно начала замечать детали, которые раньше не имели значения. Царапину на дверце шкафа. Пятно на обоях за диваном. Складку на пледе. Всё это было свидетелями моей жизни, но ни одно не могло подтвердить, что я всё ещё принадлежу ей.

Мы с Мариной знали друг друга слишком долго, чтобы я могла сразу принять происходящее. В голове всплывали обрывки детства: школьный двор, рюкзаки, один шарф на двоих зимой, разговоры о будущем, в котором мы обязательно будем рядом. Она всегда была частью моей опоры, человеком, к которому можно прийти без объяснений. Я вдруг поняла, что именно это и разрушилось сильнее всего. Не отношения с Кириллом — они, как оказалось, держались на привычке и инерции. Разрушилось ощущение, что есть кто-то, кто не предаст.

Я села на кровать и уставилась в стену. Мысли шли кругами, возвращаясь к одному и тому же вопросу, который я боялась сформулировать полностью. Если даже она смогла так легко переступить через меня, то что вообще стоит любая близость? В какой момент любовь становится разрешением на предательство, а дружба — пустым словом?

Я вспомнила, как Марина когда-то сказала мне, смеясь: «Ты слишком веришь людям. Это опасно». Тогда мне показалось, что она преувеличивает. Теперь эта фраза звучала как предупреждение, которое я проигнорировала.

Телефон лежал рядом, экран давно погас, но мне казалось, что он продолжает светиться. Я боялась его брать в руки, боялась увидеть сообщения, боялась не увидеть ничего. В итоге я всё-таки нажала кнопку и пролистала список контактов, словно искала подтверждение, что в моей жизни остался хоть кто-то настоящий.

Имя Макса появилось почти сразу.

Мы никогда не были особенно близки в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Он просто был рядом. Всегда. Когда мне нужно было перевезти вещи, когда я болела, когда хотелось поговорить ни о чём. Он не делал громких жестов, не пытался впечатлить, не требовал внимания. Я часто ловила себя на мысли, что именно поэтому не воспринимаю его всерьёз — он был слишком реальным, слишком надёжным, слишком лишённым тайны.

Я набрала номер и почти сразу сбросила. Потом снова набрала. На этот раз он ответил.

— Ань?

Его голос был хриплым, сонным, и от этого неожиданно тёплым. Я открыла рот, но слова застряли в горле. Пришлось сделать несколько вдохов, прежде чем я смогла выговорить хоть что-то.

— Можно я приеду? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он не стал задавать вопросов. Не попросил объяснений. Не предложил решений. Просто принял факт моего запроса, как будто он был самым естественным в мире.

— Конечно, — сказал он. — Когда?

— Сегодня. Сейчас.

— Я встречу тебя, — ответил он после короткой паузы. — Не переживай. Ты не одна.

Когда разговор закончился, я ещё какое-то время держала телефон в руках, словно боялась его отпустить. Впервые за этот день внутри появилось ощущение, похожее на устойчивость, но я тут же поймала себя на мысли, что не хочу опираться на него слишком сильно. Слишком больно было осознавать, что реальность снова может подвести.

Собирать вещи я начала ближе к рассвету. Делала это медленно, иногда замирая с футболкой или книгой в руках, будто каждая из них требовала отдельного прощания. Некоторые вещи я оставляла не потому, что они были не нужны, а потому что не хотела тащить за собой их память. Казалось, если взять слишком много, прошлое пойдёт следом.

Когда чемодан был закрыт, квартира выглядела непривычно пустой, словно я уже начала исчезать из неё. Я прошлась по комнатам в последний раз, не задерживаясь, не касаясь стен. Мне не хотелось запоминать это место таким.

Дорога до аэропорта прошла в полусне. Город за окном машины был серым и равнодушным, люди — чужими. Я смотрела на них и думала о том, как легко каждый из нас живёт своей жизнью, не подозревая, что где-то в этот момент у кого-то рушится целый мир.

В самолёте я села у окна и почти сразу закрыла глаза, но сон не приходил. В голове снова и снова всплывали фразы, взгляды, жесты, которые теперь складывались в новую, болезненную картину. Я ловила себя на том, что больше не пытаюсь найти оправдания. Вместо этого внутри медленно, но уверенно росло другое чувство — усталость. От доверия. От ожиданий. От необходимости верить, что кто-то обязательно окажется честнее остальных.

Когда самолёт начал набирать высоту, я открыла глаза и посмотрела вниз. Город уменьшался, растворяясь в утреннем тумане, словно никогда и не был важной частью моей жизни. В этот момент мне показалось, что я оставляю не только место, но и прежнюю версию себя — ту, которая верила, что любовь и близость обязательно безопасны.

Хуже уже не будет, подумала я тогда. Не потому, что была уверена в будущем, а потому, что внутри больше не оставалось места для страха.

Петербург встретил меня влажным воздухом и серым небом. Город не пытался понравиться, не обещал утешения, но в этом было что-то честное. Я вышла из аэропорта с чемоданом и впервые за долгое время позволила себе глубоко вдохнуть, не ожидая подвоха.

Я сбежала.

И в тот момент мне действительно казалось, что этого достаточно.

* * *

Первые дни в Петербурге прошли будто в расфокусе. Я жила у Макса, но словно не до конца присутствовала — тело здесь, мысли где-то между прошлым и чем-то ещё, пока неоформленным. Квартира была небольшой, светлой, с высокими потолками и окнами во двор-колодец, где звуки города доходили приглушённо, будто через толстый слой воды. Это подходило моему состоянию: я не хотела слышать мир слишком громко.

Макс не задавал вопросов. Иногда он уходил на работу, иногда готовил ужин, иногда просто молча сидел рядом, уткнувшись в ноутбук. Его присутствие было ненавязчивым, почти осторожным, и в этом было что-то спасительное. Он не пытался вытянуть меня обратно в жизнь, не убеждал, что всё будет хорошо, не требовал благодарности за заботу. Он просто оставлял для меня пространство, в котором можно было дышать.

Я много гуляла. Петербург принимал меня без любопытства, как будто я была одной из тысяч таких же — потерянных, временных, ищущих. Город был серым, влажным, немного отстранённым, и в этом отстранении находилось странное утешение. Здесь не нужно было притворяться счастливой. Здесь можно было быть никакой.

В один из таких дней я свернула с привычного маршрута почти случайно. Просто пошла не туда, куда собиралась, поддавшись внезапному импульсу, будто кто-то тихо подтолкнул меня в спину. Улица оказалась узкой, с неровной брусчаткой, облупленными фасадами и вывесками, которые, казалось, не менялись десятилетиями. В воздухе пахло сыростью, старой бумагой и чем-то ещё — сухим, пыльным, трудноуловимым.

Я заметила лавку не сразу.

Она словно пряталась между двумя домами, втиснутая в пространство, где, по всем законам логики, ничего не должно было быть. Вывеска висела криво, буквы местами стерлись, но название всё ещё читалось: «Стружка Времени». Я остановилась, перечитала его несколько раз и почувствовала странное, почти физическое покалывание под кожей — будто это слово задело что-то внутри.

Мне следовало пройти мимо. Я даже сделала шаг, но остановилась. В этот момент я подумала, что если не зайду сейчас, то потом буду вспоминать эту лавку с необъяснимым чувством упущенного шанса, как вспоминают сон, который не успел досмотреть.

Колокольчик над дверью звякнул негромко, и звук показался слишком чистым для этого места.

Внутри было полутемно. Воздух густой, пропитанный запахом пыли, старых книг и типографской краски. Пространство казалось больше, чем должно было быть снаружи, словно лавка не подчинялась привычным законам геометрии. Полки тянулись вдоль стен, заставленные книгами самых разных форматов, обложек и состояний. Некоторые выглядели так, будто их не открывали десятилетиями. Другие — словно только что вышли из печати.

— Вы ищете что-то конкретное?

Голос раздался неожиданно, но не напугал. Он был низким, спокойным, немного хриплым, как у человека, который давно привык говорить тихо. За прилавком стоял старик. Худой, сутулый, с внимательным взглядом, в котором не было ни удивления, ни любопытства — только спокойное ожидание.

— Я просто смотрю, — ответила я.

Он кивнул, будто именно это и ожидал услышать.

Я шла вдоль полок медленно, проводя пальцами по корешкам. Книги отзывались странным ощущением — будто под кожей проходил слабый ток. Я ловила себя на том, что читаю названия не как слова, а как обещания: чужие жизни, чужие судьбы, возможность прожить что-то, не рискуя собой.

— Они не любят, когда к ним относятся невнимательно, — сказал старик, и я вздрогнула.

— Простите?

— Книги, — пояснил он. — Некоторые из них выбирают читателя. Не наоборот.

Я хотела усмехнуться, сказать что-нибудь скептическое, но слова застряли. Внутри вдруг возникло ощущение, что меня здесь ждали. Не как клиента. Как необходимость.

Я остановилась у дальней полки. Там стояла книга без названия на обложке. Просто плотный, тёмный переплёт, чуть потёртый по краям. Я не помнила, чтобы тянулась к ней, но в какой-то момент она уже лежала у меня в руках, тяжёлая, тёплая, словно долго хранившая тепло чужих ладоней.

— Эту, — сказал старик, не спрашивая. — Да.

— Я ещё не решила, — возразила я, но голос прозвучал неуверенно.

— Она уже решила, — ответил он спокойно.

Я открыла книгу. Первые страницы были пустыми. Чистыми, белыми, без единой буквы. Я перелистнула дальше — то же самое. Сердце почему-то забилось быстрее, будто я делала что-то запрещённое.

— Здесь ничего нет, — сказала я.

— Пока нет, — согласился он. — Так даже лучше.

Я закрыла книгу. Мне следовало уйти. Всё происходящее выходило за рамки привычного, рационального, а я слишком устала, чтобы разбираться с очередной странностью. Но вместо этого я услышала собственный голос:

— Сколько?

Старик назвал цену, и она оказалась до смешного низкой. Я заплатила, почти не глядя, и только когда книга оказалась в пакете, поняла, что чувствую странное беспокойство — будто согласилась на что-то, условий чего мне не озвучили.

— Не читайте её наспех, — сказал старик, когда я уже направлялась к выходу. — И если услышите голос не пугайтесь сразу.

Я обернулась.

— Какой голос?

Но он уже отвернулся, занявшись какими-то своими делами, словно разговор был окончен.

На улице стало холоднее. Я прижала пакет к груди и пошла обратно, не оглядываясь. Мне казалось, что если я посмотрю назад, лавка исчезнет, будто её никогда и не было. Эта мысль почему-то не пугала, а наоборот, казалась логичной.

Дома Макс спросил, как прошла прогулка. Я ответила, что нормально, и это было почти правдой. Вечером, оставшись одна в комнате, я долго смотрела на книгу, лежащую на столе. Она не выглядела особенной, но притягивала взгляд, словно в ней было сосредоточено что-то важное.

Я открыла её.

На первой странице появилась строка.

Я точно знала, что минуту назад её там не было.

Сердце ухнуло куда-то вниз, но вместо страха я почувствовала странное, пугающее облегчение. Будто мир наконец перестал притворяться простым и признался в том, что всегда был сложнее, чем я хотела верить.

Я ещё не знала, что эта книга станет моей ошибкой, моим спасением и моей самой опасной привязанностью.

Но именно с этого момента реальность начала трескаться.