Твой — мой раб

Когда людям нужна помощь — они обращаются к богам.

Когда помощь в существовании нужна богам — они обращаются к людям.

Случилось это в день коралловых фонарей. Я тогда вообще забыл про какое‑то собрание «божеств». Мне было не до этого. Я прекрасно проводил время со своим народом в образе типичного господина Ланя.

К празднику готовились все, и все были в приподнятом настроении. Это я всегда и любил. С раннего утра покутил в таверне, наполнив своё нечеловеческое тело приятным хмелем, а после уединился с молодой девой на втором этаже постоялого двора и проспал там до самого обеда.

И праздник прошёл бы просто удивительно, если бы ко мне не пожаловал Сацу — мой наставнический дух в образе лисоподобного существа с длинными ушами и коротким хвостом.

— Господин Лань… — обратился ко мне Сацу, возникнув у моего уха.

Я заслышал восклицание девы, перед тем как она поднялась полуголая с постели и в ужасе бросилась прочь из комнаты, увидев «привидение».

М‑да… Я с недовольством фыркнул и лениво потянулся, перекатываясь с живота на спину: «Вот же гадкое ясновиденье простолюдинов!» — выругался я про себя.

— Чего тебе, Сацу? Я, кажется, просил тебя не являться ко мне, когда я с людьми! И так уже третье тело за эту неделю меняю. — бросил раздражённо я, затаив обиду на своего наставнического друга.

— Ну прости, — неискренне выдал лис, приблизившись к моему лицу. — А я тебя, кажется, просил не отключать совесть и не оставлять мне единственный способ связи, кроме как прямого явления.

Я закатил глаза, сменив ногу на ногу.

— Да? И позволить тебе портить свои свидания? Хоть чашку водки ты бы позволил мне выпить?

— Нет. На то я твой и наставник, чтобы следить за твоей божественной сдержанностью и послушанием. — хитро прищурился лис.

— Да, да… — недовольно повторил я, закрывая глаза.

— Ну‑ну, не смей спать! Я сюда прибыл не для того, чтобы пугать твою даму.

— Да? А зачем же ещё ты сюда пожаловал?

— Ну, к примеру, напомнить тебе о ежегодном собрании «божеств», на котором твоё присутствие обязательно, и если по какой‑то неважной причине тебя там не будет, на тебя обрушится весь гнев бога Тайи Шэншэня, который по совместительству является твоим отцом. Смекаешь? — Сацу выговорил всё это на одном дыхании.

«Да у него и дыхания‑то нет!» — усмехнулся про себя я, ещё не переварив сказанное.

«Собрание!» — это слово вернуло меня на небо.

— А что, собрание состоится прям сегодня? — тревожно подскочил я, ударившись лбом с лисом.

— Ой‑х… — Сацу недовольно поморщился, отстранившись от меня, лапой придерживая ударенное место. — Сегодня, конечно… А когда же ещё? Ты на божественный календарь хоть иногда смотришь? Ми Ми вносит в него изменения за несколько месяцев, чтобы не произошло никаких конфузов. А ты даже не удосужился узнать, когда будет одно единственное мероприятие, на котором тебе обязательно быть. Всего одно! Ты самый беспечный и ленивый бог!

— Полубог, — уточнил я, поднимаясь с постели и собираясь в путь.

— Ай, бог, полубог… Какая разница?! — паря в воздухе, вредничал лис, крутя шеей. — У тебя есть обязанность. Одна. И ту ты выполнить не можешь!

Сацу был мастером по выносу мозга из человеческой черепной коробки. Слышал, что даже был в розыске за вынос особо крупной суммы. — шутил иногда я. Но, к счастью, я был мастером по технике безопасности и всегда умел игнорировать его нравоучения.

Поэтому под очередной поток слов призрачного лиса я собирал по комнате свою разбросанную одежду, которую в порыве страсти успел с себя скинуть. Минуту‑две, и я был уже одет.

Но идти куда‑либо, а в особенности на собрание «божеств» с непохмелённой головой было бы преступлением.

Я подошёл к столу, на котором стояла бутылка с «национальной» водкой из бамбука, и в надежде выцедить хоть пару капель в чашку испытал горькое разочарование — сосуду суждено было оказаться пустым.

— Хм...

— Ты меня вообще слушаешь? — раздался наполненный гневом голос наставника за моим ухом.

— Не нуди, Сацу. Идти на собрание в таком состоянии — не дело. Это вам, духам и богам, не нужно после пьянки восстанавливать свою голову, а мне, как полубогу, это просто необходимо, чтобы исполнять свои обязанности в полной мере адекватно. — Плавно улизывая из‑под носа наставника, направился к выходу я.

— Ох, ты безнадёжен, — смирившись, выдохнул лис, прячась в моём рукаве.

Я вышел из съёмной коморки и направился вниз. В харчевне было уже тихо. Никаких песен, никаких танцев, никаких мелодичных звучаний лир и пьяных голосов гостей, подпевающих бардам. Все разошлись и теперь вернутся только к вечеру, с наступлением праздника.

«И без меня», — уныло подумал я, спускаясь по лестнице.

Я положил на барную стойку ключ от комнаты, молча кивнув бармену, и вышел из таверны, направляясь на набережную.

— Пс… Куда ты идёшь? — послышался недовольный шёпот из рукава.

— Туда, куда ведёт меня ветер свободы и благодати, — литературно ответил я. — На набережную. Там сейчас ведётся подготовка к празднику, вот там и куплю себе вина.

— Ты только что вышел из таверны! Неужели не мог выпить на месте и отправиться, в конце концов, на собрание?

— Нет. Итак, ваше собрание испортило мне праздник. Дай хоть одним глазком посмотреть на подготовление. Должен же бог проследить за работой обывателей.

— Полубог, — тут же подколол меня Сацу.

Пускай на празднике я и не смогу присутствовать, но лишить себя удовольствия в созерцании я не могу.

Не доходя до набережной, я заскочил в кафе, купил сосуд вина и мигом отправился к своему любимому месту возле каменных колонн и статуй драконов. Там был небольшой пристроенный каменный причал с короткой лестницей. На ней я и устроился, ловя своим лицом южный тёплый ветер с Ариакского океана.

Вода была кристальной, а солнце заставляло её сиять ещё ярче, отражаясь на вершинках маленьких волн. На небе тем временем я заметил большие кучевые облака. «Как бы к вечеру не собрались тучи и не испортили день коралловых фонарей. Столько стараний будет зря», — беспокоясь, подумал я, вспоминая улыбчивых девушек на площади, которые украшали её навесными фонарями.

Сацу больше не прятался. Он вышел из моего рукава и уселся рядом, молча наблюдая мой «маленький акт самоубийства» — как сказал бы человек. Но умереть от болезни печени я, как бог, не могу. Оттого и пользуюсь своим преимуществом, заливая глаза вечным алкоголем. Всё‑таки опьянение даёт мне небольшую передышку, беря на себя груз тяжёлых мыслей, от которых я лечусь уже не одно столетие.

— В этом году праздник должен был быть особенным, — грустно сказал я, сжимая горлышко бутылки. — Как‑никак двести лет с начала проведения этого праздника. Юбилей.

— Перестань тосковать по пропущенной гулянке, — спокойно заметил лис, облизывая лапу. — У тебя каждый день как день коралловых фонарей. Это у людей праздник. Они‑то почти всегда работают. Не то что некоторые.

— М‑да… Сильные существа. У них на жизнь отведено всего столетие, и при этом они умудряются заполнить свой крохотный срок не радостями жизни, а работой, обязанностями, пустыми обещаниями, правилами, постами. — Я меланхолично вздохнул. — Связывают свою жизнь с нелюбимыми людьми, с нелюбимым образом жизни, с нелюбимой работой, уповая на бога и на конечное спасение за свой труд, а в итоге загнивают в забвении. Эти существа… Они не дают мне покою. Что‑то в них не так, как мы думаем, и не так, как они думают о себе.

— Понесло лирика по философствованию… — прагматично отозвался Сацу.

Я косо посмотрел на него, но лису мои косые взгляды — как оленю до дельфина. Он их ни во что не ставил.

Я игнорировал его нравоучения, а он, в своё время, игнорировал мои порывы «философских» — как он их называет — бесед. Хотя он это делает по просьбе моего отца. Бога единства! — Я даже отчаянно посмеялся, но Сацу подумал, что это моя реакция на его прагматичность.

Да… Мой отец — великий, всеведущий, единый, милосердный, почитаемый — словом, подлинный владыка нашего Поднебесья. И жена его — богиня плодородия и материнства, и все шестеро детей его — боги: судьбы, войны и мужества, верности, трудолюбия и упорства, уважения и богатства, красоты и доброты — все они имеют своё место в этом мире, свои мысли в этом мире, своё положение.

И я… Внебрачный сын от смертной девы. Полубог надежды и процветания, который всё своё время проводит в обществе «грязных» рабов, уподобляясь их грехам.

Другие боги меня частенько принимают за сумасшедшего: провожу время с людьми, в человеческом теле, беседую тоже с людьми, а на божественные принципы плюю с высокой колокольни. И мысли мои, и идеи, и предложения — всё считают пьяным бредом. Я ведь раньше и не пил столько много, а с другой стороны, и с богами столько времени не проводил. И как‑то даже не собирался падать так низко.

Жил себе в избушке, в лесу, беседовал с птицами, ухаживал за огородом, за престарелой матерью, ходил в город торговать жемчугом, коралловыми порошками, подводными сокровищами, а в остальные дни добывал эти вещицы.

И только подумать… Четыреста лет прошло. Мать, как обычная женщина, умерла, а меня, как собачонку, мои сводные братья приволокли к отцу. «Вот, папенька. Нашли мы того, кто зовётся полубогом надежды и процветания. В лесу скрывался».

Тогда‑то я и познакомился со своим отцом. Он не был ни суровым, ни предвзятым. Самый обычный единый бог — каких, как выяснилось, существует великое множество. Именно тогда я и узнал себя как полубога надежды и процветания. Пазл в моей голове, пусть и не до конца, но всё‑таки сложился. Так мне тогда показалось.

«Без надежды не может быть дальнейшего процветания, а дальнейшей надежды не может быть без малого процветания», — пояснил мне для чего‑то отец и отправил на все четыре стороны, дав мне в наставники Сацу.

Тот сначала не знал, с кем имеет дело: вроде бог, а вроде человек. Он в тайне докладывал обо всём отцу: про мои мысли, про мои взгляды и мнения. И тот, в конце концов, видимо, запретил лису как‑то реагировать на них, а тем более размышлять вместе со мной. А жаль, в те дни Сацу был единственным моим достойным собеседником, и мне нравилось слушать его замечания по поводу своих взглядов на те или иные вещи.

«Теперь я тут», — как‑то странно сообщил мне мой внутренний голос.

Я взглянул на своё отражение в морской воде. Оно было нечётким из‑за качества воды и солнечного света.

На меня смотрел размытый молодой парень с длинными тонкими волосами, собранными и перевязанными в традиционную светло‑зелёную ленту в цвет одежды. Доули на голове, бутылка вина в руке, сдвинутые брови и жалкий взгляд — и всё это был не я, а всего лишь какое‑то человеческое тело, которое я слепил сам для себя.

— Ладно, в путь. На жалкое собрание нечестивцев, — произнёс я, допивая вино.

— Мне кажется, или ты стал ещё злее после выпивки? — осторожно присмотрелся ко мне Сацу.

Я ничего не ответил. Молча встал, замахнулся рукой и, словно держа в руках не бутылку, а свой гнев, забросил её в море.

— Всё нормально. Теперь можем отправляться.

Лис осуждающе на меня посмотрел, пытаясь вызвать чувство стыда за выброшенный в море мусор. У него это получилось. Но что‑либо исправлять я не решался.

Я расправил свой рукав, ожидая, что тот в него залезет. Лис не стал тянуть время и послушно занял своё место.

Человеческий облик слегка рассеялся, оставляя всю тяжесть тела на земле, мои ноги плавно взмыли в небо, и через несколько секунд от нас не осталось и следа.

Мы проносились над дневными городишками, словно призраки. И единственный, кто нас мог увидеть, — так это какой‑нибудь ребёнок, наблюдающий за фигуристами‑облаками, пытаясь заприметить сквозь таинственную пелену волшебных существ. Мальчишки часто ожидали увидеть драконов, девчонки искали ангелов или единорогов — те ещё мерзкие существа, прислужники самовлюблённых богов‑эгоистов из Среднеполосья.

Я сам очень любил пристать к какому‑нибудь не очень взрослому ребёнку в виде «вымышленного друга». Ходил с ним, играл, рассказывал легенды и мифы, сказки и прочие небылицы, которые на самом деле являлись правдой.

Зачастую дети оказывались очень приятными собеседниками и слушателями. И за это я их очень ценил.

Много раз к некоторым я сильно привязывался, и поэтому каждый раз тосковал, когда видел, что ребёнок рос и терял свою первичную детскую мудрость.

Чем старше ребёнок, тем сложнее на него влиять как дух. Но, несмотря на это, я всегда доводил своих «подопечных» до конца, даже если в конце мне приходилось стоять возле их старческой могилы. Но я был рад, что так или иначе мы встретились. И мне грело душу то, что на протяжении всей его жизни я старался помогать и оберегать его от бед.

На глаза навернулись слёзы. Но быстрым взмахом пустого рукава, я стёр с лица мокрые вкрапления.

Теперь‑то я больше не пристаю к детям. Только изредка наблюдаю из семейных стен, из сказочных книг, из быстрой речушки. Наблюдаю и молчу. Заводить, как прежде, знакомства я больше не мог. И видеть могилы своих друзей — тоже.

Я постарался отвлечься от беспокойных воспоминаний, взглянув, где мы пролетаем. Моё духовное тело снизило высоту, проходя сквозь облака, и моему взору открылся вид на императорский дворец: красные черепичные крыши в виде знакомых шапочек, уже подлетели и к знакомым воротам из красного дерева, которое добывается в северной части страны, вот и белокаменные стены садов, и, конечно же, основной дворец императора — большое высокое здание, чуть ли не в высоту целой горы, с сотнями комнат и роскошных приёмных внутри.

«Люди своей натурой — архитекторы», — думал всегда я, пролетая мимо подобных сооружений человечества. — «То строят великие памятники духов, то дворцы в рост гор, то мосты в миры иные, то свою философию и мироустройство. Всё это — своя наука… А нам, духам, только и остаётся, что наблюдать и созерцательно существовать в мире людей. И ведь говорят, что это боги творят руками человека. А так ли оно? Никто мне правду не скажет, а если и решится, не обманется ли он сам?»

Я прожил относительно маленький срок по сравнению с остальными богами, но достаточно долгий срок по сравнению с человеком. И я видел много памятников, которые построили люди. Я встречал их начало строительства, я видел их расцвет лет, и я же провожал их в мир забвения, когда они становились развалинами. И даже при столь печальных обстоятельствах я поражался умению человека видеть и строить из «ничего» целое «культурное всё». А «обветшание»… Люди не вечны, и их памятники тоже, но это не значит, что всё бессмысленно.

Кто людям сказал, что существует вечность? Для чего? Я бы это назвал отдельным видом пыток. Всё равно что перед закованным в цепи махать аппетитной куриной ножкой, зная, что он её никогда больше не получит.

Но люди… Они смотрят на эту куриную ножку и продолжают жить, а не умирают от удушья слюны. Они продолжают смотреть, ковырять цепь, рисовать палочкой на пыльном полу, строить из камушков башенки. Они умрут от голода, но они строили башенки, рисовали и наблюдали. Наблюдали с безумным голодом и жаждой, но продолжали наблюдать и даже думать об этом.

«Хах. Посади на такие цепи любого из божественного собрания, так он только от упоминания куриной ножки захлебнётся слюной, а дай им палку, так они мигом себе живот вскроют», — злорадно посмеялся я.

Нет. Люди — гениальные архитекторы. Пускай частенько пьяные, частенько пошлые, грязные своими грехами, но они — удивительные создания, чья история только начинается. И я не перестану наблюдать за ними, потому что они — моя куриная ножка. Извини, отец. Извини, Сацу. Но принять ваши взгляды и взгляды ваших друзей я не смогу. Может быть, пока.

Я набрал высоту. Теперь нужно было лететь прямо на собрание, без остановок и не оборачиваясь назад, иначе бы мы сбились с курса и полностью опоздали.

В этом году место проведения было назначено — Среднеполосье, а хозяином собрания был бог Анфорис. Тот ещё эгоист и традиционалист по отношению к людям и к их творениям. Хозяин тёплых краёв, хозяин тёплых морей, незнающий холода и отчаяния, посылающий людям засуху и неурожай в частых случаях.

Я не любил Среднеполосье именно из‑за таких алчных и пошлых богов. Они были не верны ни своим слугам, ни своим жёнам, ни своим детям, ни своим помощникам, ни своим друзьям. Они были верны только одному — своему принципу и мнению, что раз они боги, то существа слабее их должны им подчиняться и слушаться.

Не скажу, что мой отец был сторонником таких мнений, но дружбу с Анфорисом водил. А я, переступив порог «божественного» собрания впервые, сразу не понравился Анфорису, да и он у меня по сей день вызывает отвращение.

Я, смирившись, вздохнул. Всё‑таки не каждый год собрание проводится там, иногда нужно и потерпеть.

Мы пролетели над западным водопадом нашей страны и вышли на север. Начались горы, степи, непроходимые тёмные леса, в которых жили северные духи. Боги из этих мест рассказывали про них удивительные истории на собрании, когда главной темой являлась работа духов‑наставников, духов‑вредителей, духов‑благословения и прочих.

Север был огромен, и путь над ним всегда был самым долгим, но самым любимым моментом. Лишний повод выйти за рамки своих представлений и посмотреть на людей других стран, других культур и народов. Но и эта дорога заканчивается. Северный климат сменяется вновь южным, и я выхожу на Среднеполосье.

Степи встречаются чаще, горы становятся выше, моря более закрыты от основного холодного океана.

Я останавливаюсь над городом Иерфенга — столицей огромного южного государства Гереллеи, где правит Анфорис, чтобы высадить из своего рукава Сацу. Духов‑наставников, да и в принципе духов, на собрание брать запрещено.

Лис лениво шагнул из своего укрытия на землю, потянувшись на солнышке.

— Здесь мы и расстанемся, — сказал лис.

Я взглянул на небо, где прямо над нами медленно проплывал дворец Анфориса, и уже успел почувствовать весь духовный шум, гам и суету, которая царила там.

— Что ж, видимо, так. Мне потом возвращаться за тобой?

— Не стоит, — лениво махнул рукой Сацу. — У тебя появятся дела поважнее…

Его голос не вызывал у меня никакого доверия. Пускай он и был невозмутим, а голос даже казался спокойным и тихим, мне стало не по себе от этих «дел».

— Хорошо, — горько вздохнул я и направился на небо.