Ты мой свет

Я проснулась раньше, чем хотела. Даже немного обидно - суббота всё-таки, законное право спать, сколько влезет. Не нужно было куда-то бежать или что-то срочно делать. Просто организм, кажется, сжился с тревогой, которая живёт во мне уже давно. Она не орёт сиреной — она жужжит как комар под ухом. Но это навязчивое жужжание, продолжающееся изо дня в день, становится громче любого крика. Именно она заставляет меня вставать пораньше, чтобы приготовить завтрак.

Я вышла на кухню босиком, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить мужа и сохранить для себя эти минуты в тишине. Раньше я любила нашу квартиру. Она казалась мне островком спокойствия в безумном мире. А теперь ступаю как по минному полю.

Наша. Я до сих пор так говорю: «наша», хотя всё чаще ловлю себя на мысли, что больше не чувствую это место своим. Его диван, его любимая кружка, его телек. Я в этом интерьере — как декор, к которому привыкли, но который давно никто не замечает.

Сковорода разогревается, яичница шкворчит в масле, и это звучит как навязчивый шёпот. Я готовлю завтраки каждый день - то ли по привычке, то ли чтобы показать заботу. Но это нужно скорее мне, чем Николаю. Для него не проблема позавтракать в офисе или по пути зайти в кофейню. И не потому что он такой понимающий и чуткий партнёр. Просто ему безразлично.

— Хочешь кофе? — спрашиваю в сторону гостиной, когда откуда доносятся звуки включённого телевизора.

Не успел проснуться и сразу врубил новости. Как всегда.

— Угу, — отвечает он, наверняка даже не отрывая взгляд от экрана.

Я беру поднос и ставлю на него две кружки, тарелку с яичницей и бутерброды. Завтрак с доставкой. Молча. Всё молча. Кажется, я чаще разговариваю сама с собой и с кастрюлями, чем с собственным мужем.

Он сидит на диване в домашних шортах, с телефоном в одной руке и пультом — в другой. Новости мелькают за его плечом: курс доллара, пожары, выборы, какая-то авария. Всё, что его интересует — по ту сторону экрана, не здесь.

Я ставлю поднос на журнальный столик. Он кивает, не глядя.

— Слушай, я хотела напомнить… — начинаю я, и чуть пугаюсь звука собственного голоса. Он звучит, как несмазанные дверные петли. Чуть откашливаюсь и продолжаю. — У нас на вечер столик забронирован. Помнишь, тот новый ресторан на Никитской? Ты говорил что хотелось бы сходить.

Вижу, как он морщится. Это не раздражение, а скорее досада. Словно я ляпнула что то неуместное.

— Слушай, Лар… Ну я устал. Реально. Давай останемся дома? Мне на работе мозг выели, не хочется никого видеть.

— Я бронировала за две недели, — говорю спокойно, хотя внутри что-то обрывается и падает, как в бездонный колодец. — Специально на сегодня подгадывала...

— Ну так сходи с подружками, если так хочется, — отмахивается, уже снова утыкаясь в телефон.

Я киваю, чтобы не сказать чего-то, за что потом будет стыдно. Чтобы не звучать как «королева драмы», как он как-то назвал меня в шутку, когда я сказала, что мы давно не разговаривали по-настоящему. Просто киваю. Улыбнуться не получается.

Мы едим молча. Он смотрит в экран телефона — телевизор продолжает бубнить фоном, а он уже переключился на какой то подкаст. Кто-то что-то рассказывает с важным видом. Николай кивает, улыбается экрану. Я пью свой кофе, почти не ощущая вкуса.

Наша семейная лодка не разбилась о быт. Она увязла в непроглядном тумане, когда даже не видно лица рядом. В сером, тяжёлом равнодушии. Когда это началось? Я не могла вспомнить.

Я всё же переоделась к вечеру. Не в платье, которое заранее приготовила для ресторана, а в симпатичный домашний костюм. У меня не было надежды что он внезапно передумает и внезапно скажет: «Лорик, поехали, я передумал». Просто хотелось, пусть и дома, выглядеть наряднее, чем в обычный день. Годовщина всё-таки, пусть и не юбилей. Не для него, не ради «оценит — не оценит». А для себя.

Он не сказал ни слова, когда я вышла из спальни. Только взглянул мельком, даже не фокусируя взгляда. Всё. Ни комплимента, ни насмешки. Просто листал что-то в телефоне.

— Я всё-таки съездила бы в этот ресторан… — попробовала ещё раз. Голос звучал почти жалобно, и я себя за это тут же возненавидела. На что я надеялась?

— Я же сказал: давай без этого, Лар. У меня была очень тяжёлая неделя. Я просто хочу отдохнуть. Пиццу закажем, если ты готовить не хочешь, посмотрим что-нибудь. Ты же любишь эти мелодрамы.

Я не мелодрамы люблю. Я люблю фильмы, где люди взаимодействуют. Где они хотя бы смотрят друг на друга. Раз уж из моей жизни это исчезло

— Закажи сам, — бросаю коротко, и иду на кухню.

Мне не хочется злиться, правда. Я не из тех, кто устраивает сцены, бьёт посуду, швыряет пульт об стену. Просто внутри — пустота, такая звонкая, что даже ложка в кружке стучит невыносимо громко.

Он заказывает, потом зовёт: «Лар, я там два соуса взял, как ты любишь». Я молчу. Это не обида, я просто устала притворяться, что всё хорошо.

Мы едим на диване. Я машинально смотрю на экран — какой-то сериал, сюжет скользит мимо, как шум проезжающих машин. Николай смеётся над какой-то репликой, а я ловлю себя на том, что считаю, сколько раз он посмотрел в телефон за последние десять минут. Пять. Потом шесть. Потом я перестаю считать.

— Кто пишет? — спрашиваю небрежно, глядя в сторону.

Он смотрит на меня с долей раздражения.

— Работа. Да перестань, ты же знаешь.

Работа. Удобное слово. Как ширма, за которую можно спрятать всё, что угодно.

Ночью, когда он засыпает первым, я долго лежу с открытыми глазами. Слушаю, как он дышит. В темноте его лицо кажется незнакомым. Слишком гладкое, слишком спокойное. Будто он сейчас там, где ему хорошо.

А я осталась здесь. Среди ночи. С собой. С вопросами, на которые знаю ответы, но боюсь произнести их вслух.

Может, мы всё ещё вместе просто потому, что лень расставаться и искать новые отношения? И теперь просто лежим рядом, как два огурца в банке, которую забыли в холодильнике. Лежим и тухнем.

Я поворачиваюсь к нему спиной. Так легче не слышать. Или хотя бы делать вид, что не слышу, как всё трещит по швам.