Ты моя крепость 2

Ты моя крепость 2

В печали и в радости

— Вадим Ильич, что-то Вы серьезно о чем-то задумались, а между тем у нас праздник.

Голос Вячеслава, которого я уже давно иначе как сына не воспринимаю, отвлекает меня от мыслей, возвращает с небес на землю, а между тем я наблюдал за нашей именинницей, моей внучкой Марьяшей, которую и назвали Марьяна в честь моей сестры, и вспоминал Марьяну, наше общее счастливое детство, ее ясные голубые глаза, ее улыбку, способную осветить самый пасмурный день, ее доброе сердце и ее отзывчивость, одновременно глядя на внучку, и… я начинаю верить в переселение душ.

Тут же я чувствую на себе внимательный взгляд зятя, и понимаю, что ответа на прямо заданный вопрос мне не избежать. Славик – человек наблюдательный, и почти за двенадцать лет совместной жизни на свободе с моей дочерью неплохо сумел меня изучить.

— Я любовался Марьяшей и одновременно вспоминал сестру. Ваша дочь очень на нее похожа.

— Она и на свою мать похожа. Мила в свою мать, Марьяша и в мать, и в бабушку. Жаль, что не довелось лично ее узнать…

Я слежу за взглядом Вячеслава, и вижу, что он не отводит глаз от дочери, и в его глазах я вижу одновременно отцовскую нежность и гордость, и то, что мелькает во взгляде мужчины на своего ребенка именно в том случае, если он без ума от его матери.

Мне вот не довелось встретить на своем пути такую женщину, и все-таки радость отцовства Бог позволил мне познать. И печаль, и радость в одном флаконе, а вернее, в человеке.

— Деда, деда, идем играть!

Голос Марьяши окончательно завершает мои философствования, она хочет моего внимания, и делить его не станет ни с кем. И ни с чем.

Внучка подбегает к нам, сначала крепко обнимает и целует отца, а потом забирается мне на колени, и шепчет заговорщически мне на ухо:

— Идем шарики надувать, и подготовим фонарики, а то скоро стемнеет, будем их запускать.

Я беру ее на руки, и мы идем шарики надувать, зажигалки проверять, и фонарики распаковывать.

Через окно первого этажа я смотрю на то, как папа с Марьяшей на руках идут на сеновал, возиться с вечерним сюрпризом. А я пока готовлю праздничный торт. Фигурки-украшения я испекла заранее, как заранее сделала специальную свечу для нашей именинницы; парафин и другие ингредиенты мне помог смешивать и варить мой муж, лучший муж на свете.

Я слышу, как открывается дверь, но не оборачиваюсь, жду объятий сзади, это теплое прикосновение для нас обоих своего рода традиция, проявление нашей связи, нашей любви, особенно когда он обнимает меня не за талию, а кладет обе ладони мне на живот.

Мгновение и я ощущаю это прикосновение, и тут же слышу шептание; от его голоса меня мурашит, и я знаю, что так будет всегда:

— Ну что, уже можно звать младших с друзьями за стол, или мы сделаем это попозже?

— Попозже, давай часов в семь, а пока пусть играют, Марьяша с дедом будут возиться с сюрпризом еще час, не меньше.

— Я тебя понял. А как тут моя единственная любимая женщина и наша вторая дочь?

— Женщина торт печет, а вторая дочь…

Славочка слышит улыбку в моем голосе, пока я отвечаю ему на вопрос:

— Спит твоя дочь. Через пару часов проснется и начнет маму пихать, время наступит для зарядки. Но, может, все пройдет тихо, если папа решит ей песенки попеть. Ей не до разминки будет тогда, она всегда так внимательно слушает тебя.

Тут же я ощущаю теплое, нежное, ласковое прикосновение его губ к своему животу, и ощущаю блаженство, причем я чувствую, что и наш четвертый ребенок тоже чувствует, как сильно она любима и желанна.

В наступившей на мгновение и в доме, и во дворе тишине, я вдруг слышу странный громкий треск, будто упала часть забора, а потом слышен рев мотора; машина явно стояла где-то совсем недалеко от территории нашего дома.

Минуту мы оба прислушиваемся, но больше никаких посторонних звуков со стороны улицы нет; и все-таки какое-то странное предчувствие начинает томить мою душу. Но еще до того, как я успеваю поделиться своими неопределенными волнениями с мужем, он снова целует мой живот, и вместе с повторным поцелуем проходит всякая тревога. Я стою, отдаваясь своему счастью, когда резко открывается входная дверь, потом дверь в кухню, мы оба оборачиваемся одновременно, и лишь руки мужа предотвращают мое падение.

В дверях кухни стоит Вадим Ильич, вся его голова и лицо залиты кровью; его явно ударили чем-то тяжелым, скорее всего, бревном, сначала по затылку, а потом по носу. Но даже не вид крови шокирует нас обоих, а выражение совершенного ужаса в его глазах.

Мила понимает все куда быстрее, чем я. Я слышу ее срывающийся голос, держа ее ласково, но крепко, не давая упасть:

— Папочка, Марьяша где??

Вадим Ильич сначала смотрит на нас обоих молча, и кажется, что он от ужаса лишился дара речи, но потом он берет себя в руки, явно неимоверным усилием воли, и:

— Марьяша похищена. Мы были в сарае, я надувал шарики, а она раскрывала упаковки с фонариками, когда внезапно скрипнула дверь, и почти сразу я получил удар по затылку. Марьяша так испугалась, что не закричала. Я повернулся и тут же получил по лицу, упал, болевой шок… Прошла минута, никак не больше, я приподнялся, вижу, ребенка нет. Бросился из сарая, а в одном месте забор сломан, и машина отъезжает, я и номеров разглядеть не успел, только марку, форд, черный…

Я чувствую, как моя жена теряет сознание, подхватываю ее на руки, несу на диванчик в прихожей, и все мысли сейчас только об одном: утешить Милу, поддержать ее, а дальше… мы Марьяшу вернем.

— Мы Марьяшу вернем, — говорит Вадим Ильич, и тут же Мила шепчет сквозь еле сдерживаемое рыдание:

— Зачем кому-то наша дочь? У нас и денег то особо никаких нет.

В наступившей на мгновение тишине одна мысль приходит в голову: Вадиму нужна медицинская помощь. И в тот же миг слышен писк; на мобильный Вадима пришла смс.

Я смотрю на присланный текст с неопределенного номера и чувствую, как сердце ухает в пятки.

«Ваша девчонка у меня. У вас ровно десять часов на то, чтобы в место, которое я укажу позднее, доставить из колонии, где отбывал срок Калина, заключенного Мельникова Кирилла Дмитриевича. Заранее позаботьтесь о том, чтобы его имя убрали из списков заключенных, иначе, если за ним начнется погоня, я убью девчонку; терять мне нечего, на размышление десять часов. PS: номер отследить не пытайтесь, лучше займитесь выполнением моих требований, а иначе пеняйте на себя».

— Что там написано? Это о Марьяне?

Дрожащий голос дочери выводит меня из ступора. Я молча передаю телефон Вячеславу и он читает сообщение вслух.

Что же, отвечаю я одним взглядом на немые мольбы двух моих самых дорогих людей на земле, этот выкуп я потяну, хоть мне и снова понадобится помощь.

— Вадим Ильич, Вам в травм пункт надо.

Славик, как всегда, указывает на проблему, о которой другие забывают. Я касаюсь рукой затылка, носа, и понимаю, что он прав. И все же…

— Сначала я сделаю один звонок, по нашему делу.

— Миша, привет.

— Вадик! Слушай, твоей внучке же сегодня десять, поздравляю, счастливый дед! Приглашаю на коньячок!

— Миша, послушай, это жизненно … важно, и касается как раз моей внучки. Ее… похитили, прямо отсюда, со двора во время праздника…

— Выкуп? Тебе нужны деньги?

— Не деньги. Шантажист хочет другого.

— Я слушаю.

— Он, вернее, она, требует освобождения одного твоего подопечного, причем исключения его из списков, то есть чтобы это не квалифицировали как побег. У нас было десять часов. Теперь уже девять.

— Тут нужен спецназ…

— Миша, я тебя умоляю, не надо спецназ.

— Вадик, я тебе жизнью обязан, но ты же понимаешь, что я не могу этого сделать.

— Миша, тебя об этом буквально и никто не просит. У моего зятя… другой план.

— Рассказывай.

***

План созрел практически сразу. Мила, услышав о нем, была против. Сначала. Потом согласилась сама меня подвезти и ждать в машине. Я сразу понял, что мне нужно встретиться с этим Мельниковым, узнать, кто эта похитительница ему, почему она подождать не может; ему десятку дал за хищения в особо крупных размерах, а лет ему всего тридцать-два, а там и УДО вероятно. Да много вопросов надо задать, и лучше всего с этим справлюсь я.

Перед тем, как выйти из машины, я целую Милу в губы, и шепчу ей на ухо:

— Мы дочу вернем!

Я знаю, что она хочет удержать меня, но не смеет. Я хочу сказать ей, что люблю ее, больше жизни люблю, но сейчас это в общем не очень уместно.

Михаил Ломичев, управляющий, проводит меня в комнату для свиданий. Там меня уже ждет означенный Мельников.

Его внешность несколько меня удивляет. Он невысокий, щуплый, какой-то вертлявый, с хитрым прищуром холодных глаз стального цвета, и от него веет таким безразличием ко всему происходящему, что именно это обстоятельство рождает в моей душе жгучий гнев.

Именно поэтому я хватаю его за плечи и прижимаю к стенке в ту самую минуту, когда за охранником закрывается дверь.

— Какая-то твоя зазноба украла мою дочь прямо с ее дня рождения; увезла неизвестно куда; шантажирует моего тестя, требует тебя чтоб освободили. Кто она такая? Где ее искать? Ты вообще в курсе ее плана? И главное – почему моя дочь? У Ломичева хватает слабостей!

Ответом мне служит глумливая улыбка.

Я готов выбивать из этого гада ответы, но тут он начинает говорить, причем начинает он с конца:

— Почему твоя дочь? Просто моя, как ты выразился, зазноба узнала о том, что ты – зять Мурина, а к Мурину у нее свои счеты, в его колонии много лет назад сидел ее отец, и его там убили. Вот она и решила убить двух зайцев одним ударом. Умно, не находишь?

— Не нахожу.

— Ну-ну. Я вот чего никак в толк не возьму: мне за то, что деньги у идиотов брал, которые они мне сами приносили, мне десятку впаяли строгача, а тебе за преднамеренное пятнашку и УДО через десять: где же тут справедливость? Я всего лишь своей жизнью жить хотел. Ты же читал мое дело, я к богатой жизни привык, богатой, сытой, в роскоши, и так бы и было, если бы один бандос не грохнул моих родаков и не отжал их бизнес. А меня на улицу. Мне то всего десять годков от роду. Вот, пришлось возвращать как умею. Как улица научила. А тебе-то чего не хватало, мажор? Мало бабла было? Поэтому ты партнера шлепнул?

— Не поэтому! Это он был мажор, не я. Я на него батрачил, а сливки снимал он. А он был игроман, все спускал в казино, что я зарабатывал. И все равно… убивать его казалось верным тогда, до того, как я понял, почему нельзя торопить ничью смерть.

— Ну и почему, философ?

— Да потому, что мы все итак неизбежно смертны. Внезапно, а еще неизбежно. Сколько бы ни было денег, или наоборот, когда ничего нет, все мы смертны в любом случае. А моя жизнь и вовсе с потерей всего материального только началась. Когда моя тогда еще не жена ласково на меня посмотрела, делая перевязку.

Странное дело, но мои слова будто ластиком стирают глумливость с его лица.

— Везучий ты чувак, Калина, я о тебе наслышан, но вот ничего этого я о тебе не знал. Как зовут твою дочку?

— Марьяна, в честь матери жены.

— Подожди… мать твоей жены – Марьяна Ильинична Мурина?

— Да… Ты что, знал ее?

— Мои родаки знали… Вернее, отец знал, еще до того, как встретил мать. А у него ее фотокарточку видел, надписанную. «Любимому Митеньке от Марьяны».

Минуту мы молча смотрим друг на друга. Знаете, как говорят, мир тесен? Я всегда знал, что он тесен, но чтоб настолько… Ведь, если мы с Кириллом все поняли правильно, моя Мила приходится ему единокровной старшей родной сестрой…

Мне удается уговорить Ломачева отпустить со мной Кирилла на том условии, что через 12 часов он вернется в свой барак.

Мила за рулем, она водит как дышит, я сажусь рядом, на переднее сиденье, а Мельников устраивается сзади и мы следуем указаниям, присланным во второй смс-ке.

Пока мы едем, я перевожу взгляд с Милы на Кирилла и обратно, и за те пару часов, которые мы провели в пути, я убеждаюсь, что тут даже генетическая экспертиза не нужна, эти двое брат с сестрой, просто Мила светлая, теплая, сильная… волевая, а ее брат сначала был избалован и изнежен, а потом выброшен в мир, и лишен всего, что могло с ним случиться хорошего.

И все же нашлась женщина, которая готова ради него на все. Хотя… я так и не понял, почему Кирилл отказался подробно о ней рассказать.

Мы подъезжаем к указанному месту ровно в тот момент, когда часы показывают три часа утра. До истечения данного нам срока – еще час.

Двадцать минут мы движемся пешком в глубь леса, находящегося почти в двухстах километрах от нашего дома.

И вот впереди мы видим свет от костра. С одной стороны насыпана солома, и на ней лежит наша Марьяша, явно спящая самым безмятежным сном. А с другой стороны прямо на траве сидит женщина, на первый взгляд, лет сорока от роду, с мрачным лицом, которое почти невозможно представить улыбающимся, и злым взглядом больших серых глаз. Ее орлиный нос придает ее лицу еще более хищное выражение.

— Ааа, приперлись. Пунктуально, даже еще минут десять осталось. Ну что, привели ко мне моего блудного неудачника?!?

— Алин, — громко сказал Кирилл, делая шаг к огню, — неужели ты все это затеяла только чтобы сообщить мне эту потрясающую новость, что ты считаешь меня неудачником?

— Нет, — ответила женщина резко и зло. — Я «затеяла» это для того, чтобы сообщить тебе новость. Ты будешь отцом. Да-да, это чудо, мне все врачи не давали шансов, а вот на тебе, я ребеночка жду. Жаль только, что от тебя, непутевого альфонса, нажившего себе неслабый срок. А тут еще семейка Мурина нарисовалась, будь он неладен…

— Ты семью Мурина не трогай!

— Ты что, — прищурилась на него Алина, — пожалел их, что ли? А меня, меня кто жалеть станет? С чего я одна с дитем жить должна, пока ты землю на зоне топчешь?

— Если любите, подождете. Тем более, что разные пути есть, если с любимым быть хочешь.

Алина, Кирилл и я поворачиваемся к Миле, которая незаметно для нас приблизилась к костру с той стороны, где лежала Марьяша, и теперь дочь сладко спит на руках у мамы, расположившейся на соломе, служившей Марьяне постелью последние несколько часов.

— Я твоего мнения не спрашивала, ша…

— Не смей так называть ее! — обрывает Алину Кирилл. — Не стоит всех женщин по себе судить, а тем более мою сестру…

Внезапно в кругу, нарисованном светом от костра, наступает полная тишина, такая, что даже шуршание насекомых в траве в километре отсюда можно расслышать, не напрягая слух.

Наконец, потерявшая на время дар речи Алина обретает его снова.

— Сестра? Какая такая сестра?

— Единокровная, — отвечаю я. — Ваш молодой человек и моя жена родные брат с сестрой, их отца звали Дмитрий Мельников. Он бросил мать Милы ради женитьбы на богатой женщине, у них долгое время не было детей, а потом у них родился Кирилл…

— Так это что ж получается… это его племяшка?

Алина указывает на Марьяшу, которая не просыпаясь, крепко обняла мать за шею.

— Получается, — кивает Кирилл. — С десяти лет круглый сирота, а тут на тебе, сразу и сестра, и племянница, и племянников двое, и еще на подходе, и вот, Славик, и Вадим…

Мельников осекся.

— И ты с ребенком, если станешь ждать…

— В смысле? Я же ясно выразилась, никакой погони…

— Алин, я управляющему слово дал, что к побудке вернусь. И ты прости, я его сдержу, слово. Пусть хоть раз в жизни, но поступлю по совести. А тебя с ребенком я бросать не собираюсь, буду лучше своего отца.

Тут Мила поднимается на ноги, я, угадав ее намерение, подхожу и забираю у нее спящую дочу, а она, поднявшись, делает знак Алине, «надо поговорить».

Сначала женщина колеблется, но потом следует за Милой в темноту, а мы с Кириллом садимся поближе к огню все же не лето еще, и погреться не мешает, и в братской тишине думаем каждый о своей женщине.

Уже брезжит ранний рассвет, когда мы с Алиной возвращаемся к костру. Мы обе только теперь чувствуем, что озябли. Наш разговор был практически все время монологом, сначала моим, потом ее.

Мне не составило труда понять, почему Алина пошла на то, на что пошла, почему так хотела сбежать с Кириллом: ее мать не дождалась отца с зоны, того зарезали урки во сне после того, как он выменял бутылку водки и всю ее выпил, узнав, что его жена развелась с ним и уже собралась снова замуж, и Алина не простила мать, даже на похороны к ней не пришла, когда ее второй муж убил… нечаянно, почему ее беременность для нее показалась скорее проклятьем – она верила, что ее мать просто не хотела быть матерью-одиночкой, и потому предала отца; а самой ей хотелось себе совсем другой судьбы. Алина рассказала, что она дипломированный повар, и я сразу подумала попросить Ломачева взять ее на работу.

Так мы и исповедовались друг перед другом, а потом я спросила, любит ли она Кирилла. В конце концов Алина ответила:

— Близко не так, как ты Славика, но люблю. Люблю как умею.

— Поваром пойдешь в колонию?

— А пойду. И ждать буду. А то убьют ведь…

— Ты по вечерам выходным приходи к нам…

— Это после всего, что я сделала?

— Господь уберег, ничего ты сделать не успела. Да и не смогла бы.

Я помню, как Алина кивнула. Да, она бы не смогла.

Назад мы возвращаемся впятером. Сначала завезли Кирилла и уговорили Михаила сразу взять Алину на работу, а потом поехали домой.

Папа крепко спал, и взял к себе в комнату близнецов, чтобы они не плакали. Слава Богу, у отца оказался крепкий затылок, обошлось даже без сотрясения мозга. Нос ему в травм пункте подлатали, так что все неприятное осталось позади, а разговор о важном может подождать до обеда, а шарики с фонариками пускать мы будем в выходные, когда в гости придет Алина. Думаю, с детьми она поладит. И я уверена, что и отец поймет, он помнит, что я говорила ему о первом шансе.

А пока и я, и Славочка, уложив дочь в ее кроватку, можем расслабиться. Он знает, как сильно я хочу, чтобы он просто лег рядом и обнял меня, и сказал, снова, что мы с ним вместе и в радости, и в печали, и мы с ним никогда больше не расстанемся.

Я засыпаю рядом с тем, кто был предназначен мне судьбой, и весь дом погружается в блаженную дрему.

Скоро будет новый день, и наша семья стала еще больше.

Как было, так есть – он моя крепость, а я – его.