Ты Олень?!

Встретил Егора Василий Пустышкин на грунтовке, ведущей от фермы. Не шел, а почти бежал от машины, размахивая финской шапкой, и лицо его, обычно невозмутимое, выражало смесь возмущения и живейшего любопытства.

— Егор! Тут у меня в стаде седьмой день иностранец пасётся! — выпалил он, не поздоровавшись.

— Иностранец? — переспросил Егор, притормаживая. — Опять коза телепортируется?

— Да нет, не коза! Зверь. Копытное, конечно. Не пойму кто. То ли лосёнок молодой, то ли… олень, что ли. С рожками маленькими, ветвистыми. И хромает. С моими козами как свой ходит — и на водопой, и на пастбище. Только чуть что — за их спины прячется. Я сначала думал, дикий, свирепый. Ан нет, смотрит глазами грустными, будто просит чего.

Егор заинтересовался. Олени в этих краях, конечно, водились, но были редкостью и дикими до крайности. Чтобы такой вот прибился к домашнему стаду — случай из ряда вон.

— Покажешь?

— А то как же! Поехали!

На пастбище за холмом, обнесённом невысоким плетнём, действительно паслось смешанное общество. Пузатые козы, пара овец, и в самой середине, будто в безопасном кольце, стояло стройное, высоконогое создание. Это был определённо молодой самец благородного оленя, не старше двух лет. На его голове красовались неокрепшие, покрытые бархатом рожки с тремя отростками каждый. Но Егор сразу увидел, что с зверем неладно. Он стоял, неестественно подогнув левую переднюю ногу, лишь изредка касаясь копытом земли. Да и в целом вид у него был не столько дикий, сколько потерянный и измождённый.

— Видишь? — прошептал Пустышка. — Как барин. С козами ест, но отстаёт. И всё оглядывается. Боится, будто.

Егор стал наблюдать. Олень действительно держался в центре стада, используя коз как живой щит. Он щипал траву, но каждые несколько секунд резко вскидывал голову, озирая опушку леса, темнеющую в пятистах метрах. В его движениях была не просто осторожность, а панический, привитый чем-то ужас.

— Он не просто хромает, — тихо сказал Егор. — Он боится туда идти. В лес. Здесь, с «рогатой гвардией», ему спокойнее. Видимо, что-то случилось там. Волки, может, или браконьеры спугнули, ранили.

В этот момент олень, сделав неудачный шаг на неровности, споткнулся и грузно опустился на землю, поджав больную ногу. Козы, ненадолго обеспокоившись, отступили, но не разбежались. Рогатые стояли вокруг, словно понимая, что их необычному товарищу нужен покой.

— Всё, — решительно сказал Егор. — Надо помочь. А то загнётся. Если боязнь леса так сильна, обратно уже не уйдёт.

Мужчины осторожно, без резких движений, вошли в загон. Козы разошлись, любопытно наблюдая. Олень попытался вскочить, но больная нога подвела, и он лишь беспомощно рухнул на бок, закатив глаза от страха. Егор медленно присел в нескольких шагах, говоря ровным, успокаивающим голосом.

— Тихо, ты, тихо. Не тронем. Дай посмотреть.

Пустышка, обладавший неожиданной для своей внешности ловкостью, подкрался сбоку и, когда внимание оленя было приковано к Егору, мягко, но крепко накрыл ему голову мешковиной. Зверь затих, дрожа. Егор осторожно ощупал больную ногу. Вывиха не было, но чуть выше копыта была старая, загноившаяся рана — глубокий порез, возможно, от стекла или острой проволоки. Нога распухла.

— Надо чистить, обрабатывать, — констатировал Егор. — Иначе потеряет ногу. Поможешь?

— Ещё бы, — кивнул Пустышка. — В сарай отнесём, там светло.

Они устроили импровизированный лазарет в пустом стойле, набросав свежего сена. Олень, ослабленный болью и страхом, почти не сопротивлялся. Егор промыл рану, обработал её, наложил тугую повязку. Зверь лежал, тяжко дыша, но в глазах его, выглядывавших из-под мешковины, паника понемногу сменялась усталостью и смутным пониманием, что ему не причиняют зла.

— А что с ним делать-то теперь? — озадачился Пустышка, когда процедура была закончена. — Вылечим и… в лес? Так он же, гляди, самого леса боится пуще огня.

— Значит, остаётся тут, — пожал плечами Егор. — Ты же говорил, с козами ладит. Будет твоим дворовым оленем. Стражем, — он улыбнулся. — Рога-то какие, никакой волк не рискнёт.

Так и вышло. Оленя, которого прозвали Кривулей (пока хромал, потом имя прижилось), оставили на ферме. Через неделю он уже бодро, хотя и с повязкой, ковылял за стадом. А через месяц, здоровый и окрепший, и вовсе стал его неотъемлемой частью. Он ел из одного корыта с козами, спал рядом с ними в сарае, и его длинные, изящные ноги и гордая посадка головы странно контрастировали с увальнями-козлами.

Самое удивительное произошло с главным козлом, Васёнышем (от Василия Пустышкина от отличался только тем, что был козлом — потому и Васеныш). Тот, сначала ревновавший, вскоре признал в олене «старшего по рогам». Теперь, выходя в поле, стадо возглавлял Кривуля. Его высокий рост и прекрасное обоняние позволяли раньше чуять опасность. А его громкий, трубный рёв, если что, сразу поднимал на ноги всю ферму.

Как-то раз, уже глубокой осенью, Егор заехал к Пустышке проведать оленя. Мужчины пили чай на крыльце, глядя, как на склоне холма пасётся смешанное стадо. Кривуля, величественный, с уже очистившимися от бархата крепкими рогами, стоял на возвышении, как часовой.

— Ну что, Василий, — улыбнулся Егор, — как твой не то лось, не то олень?

Пустышка фыркнул, но глаза его светились.

— Олень. Благородный. И характер, между прочим, благородный. Никогда мои грядки не топчет, в отличие от этих хамов, — он кивнул на коз. — И Васёныша своего в ежовых рукавицах держит. Смотрю я на него и думаю: вот ведь как бывает. Испугался зверь своего дома, нашёл новый. И теперь он тут — и барин, и страж, и… свой.

— Да, — тихо согласился Егор, глядя, как олень, заметив их взгляды, поворачивает голову и смотрит в их сторону спокойным, узнающим взглядом. — Свой. Просто мир его стал шире. Вместо чащи — поле. Вместо волчьей стаи — козья. А суть-то одна: быть частью стада. Найти своё место.

Кривуля фыркнул, будто подтверждая, и опустил голову, чтобы щипнуть ароматного клевера. Он больше не боялся леса на горизонте. У него был свой островок — пастбище, сарай, странные рогатые козы и люди, которые когда-то не прошли мимо, склонившись над его больной ногой. И этого было вполне достаточно для благородного оленя, который однажды выбрал мир, запах сена и человеческого жилья, вместо дикого ужаса в зелёной чаще.