Ты получишь - но отдашь больше

Ночью горы сливаются в одну линию — сплошное белое пятно, будто кто-то одним движением стер горизонт. Днем склоны еще дышали: можно было различить выступы, ледяные ребра, трещины; солнце отливало на рыхлом снегу перламутром. А теперь, все, что имело форму, исчезло.

Снег не падает, он висит в воздухе и медленно оседает, как пепел после большого костра.

Пять силуэтов тянутся цепочкой. Лучи фонарей режут темноту тусклыми пятнами света, но снег тут же их гасит, словно не желает, чтобы кто-то видел дорогу.

Следы исчезают мгновенно — стоит сделать несколько шагов, и тропа за спиной зарастает свежим снегом, будто здесь никого и не было.

Жека идет первым, протаптывая путь. Он почти не смотрит вперед — стоит поднять глаза, и все начинает шататься, как карниз, на котором висит чужая судьба. Он еще держит уверенный шаг, но каждое движение дается с усилием.

Марина внимательно следит за светоотражающей полосой снизу куртки Жеки, которая при движении сминается в угловатые узоры. Это по-своему отвлекает.

Федя всегда считает: километры, высоту, температуру — как будто можно все это сложить и получить ответ — «Выживем/не выживем». Он шепчет тихо, чтобы не расходовать напрасно дыхание.

Дима улыбается. Надеется на впереди идущих, а внутри ни грамма страха. Только вызов: «Если выберемся — брошу курить».

Влад плетется последним. На нем болтаются слишком большие перчатки, выданные в спешке на прокат. Он первым замечает вибрацию под ногами и дергает за трос, связывающий всех.

Цепочка замирает.

— Неужели не слышали?! — кричит сквозь снегопад Влад, оттягивая длинный ворот куртки.

— Идем, — отмахивается Дима и скалится с издевкой: — Для мелкого наши шаги уже стали землетрясением.

— Стоим, — хмуро бросает Жека, вслушиваясь в свистящий ветер. — Он прав.

Земля под ногами снова дрожит. Снег начинает ехать. Сначала незаметно, потом — быстрее. Воздух резко пустеет, словно гора делает глубокий вдох. И через секунду весь склон оживает и стремительно движется вниз, как гигантская белая кожа, слезающая с костей горы.

— Ложись! — орет Жека и наваливается на Марину, закрывая ее голову плечом.

Остальные послушно падают в снег и сжимаются всем телом, словно гусеницы.

Мир рушится почти бесшумно. Нет грохота и драматического рева. Тишина становится такой плотной, что уши закладывает, как в самолете, и от этого внутри возникает паника, сдавливая виски.

Снег подхватывает всех разом, не разбирая, кто спереди, кто сзади. Ледяное одеяло накрывает их с головой, в самые теплые уголки тела забивается снег, словно цемент.

Вдохнуть невозможно — воздуха нет. Только вязкая белая масса, в которую проваливаются крики.

Они успевают закрыть лицо локтем, и теперь локоть — единственное, что отделяет их от захоронения заживо.

Лавина тянется слишком долго, словно снег не падает, а жует их медленно, не торопясь глотать.

Затем — резкий обрыв. Как будто гору кто-то вскрыл изнутри, и под толстым слоем снега открывается темный провал. Склон ломается, и лавина срывает путников в узкое горло ущелья.

Друг за другом пятерых засасывает в бездну и с силой швыряет о ледяную землю. Тела бьются о лед, раздаются глухие хлопки, приглушенные крики и сиплый кашель.

В глухом ущелье слышно только шорох курток и кряхтящие стоны.

— Моя нога… нога-а-а! — завывает Дима.

Федя и Влад сползают в стороны, затем Жека с Мариной поднимаются на ноги, шатаясь.

— Все живы? — хрипит Жека, ощупывая ледяные стены. Горло саднит, губы потрескались, и кровь на вкус как металл. — Повезло еще, что не пронесло дальше по кулуару.

— Ни хрена не видно, — Федя хлопает по куртке, и фонарь оживает слабым желтым пятном.

Снег еще сыплется сверху, тихо, будто досыпает на крышку гроба.

— Господи, — шепчет Марина. — Мы в могиле…

— Помолчи, не нагнетай, — резко бросает Жека. Он трясет головой, будто и сам отгоняет дурные мысли. — Живы. Это главное.

— А ч-что… произошло? — Влад заикается от страха, прижимая руки к груди.

— Маршрут потеряли, че, — ноздри Жеки раздуваются от злости. — Теперь ищем, где пересидеть. Проверяем все: фонари, термосы, веревки. Без паники.

— Пересидеть что? — усмехается Федя, горько, будто кашляет. — Зиму? Мы в метрах двадцати под снегом. Назад не выбраться.

— Пока есть свет — делай, что говорят, — рычит Жека. — Потом философствуй. Эй, Диман, что там с ногой у тебя?

— Не сломал, да и ладно. А так… пальцев не чувствую, — он иронично смеется и достает смятый термос. — Еще теплый. Давайте по глотку.

Пар поднимается в холодном воздухе и мутным облаком растворяется между лицами. Наступает тишина. Даже снег перестает сыпаться. Влад, сидящий дальше всех у стены, поднимает голову:

— Слышите это?..

Все прислушиваются. Из глубины ущелья тянется глухой ровный звук. Низкий, протяжный, словно дышит сама гора.

— Эхо, — скептически отмахивается Федя, но сам смотрит туда, где сгущается темнота.

— Нет, — поджимает плечи Влад. — Эхо не отвечает, если никто не говорит.

— Я думал с нами только одна девчонка, — еле сдерживает смех Дима и закручивает крышку термоса. — Вопрос в другом — как выбираться?

— Но там же… — голос Влада дрожит. — Женя, а ты…

— Я — Жека. — отрезает он. — Женя — бабское имя.

Он нервно вздыхает и наконец вытаскивает фонарь. Луч пробегает по стене и находит узкую трещину — щель между двумя валунами, будто кто-то раздвинул их руками. Оттуда доносится тот самый звук — тихий, монотонный, напоминающий ровное дыхание во сне.

— Там проход, — кивает Жека, протягивая руку Марине. — Идем.

— Ладно, — преодолевает себя она и хватается за руку мужа. С ним Марина чувствует себя хоть немного в безопасности.

— Если есть шанс — надо выбираться, — пожимает плечами Дима, следуя по течению.

— Стойте, — Федя ощупывает стену. — Шум сверху стих. Мы можем попытаться выбраться, зацепившись за стену.

— Ага, удачи, — глухо отзывается Жека вдалеке и его голос затягивает во тьму.

Влад подходит к Феде:

— Нас ведь уже ищут, да? Мы же одни свернули вчера со склона…

— Сколько там тебе? Девятнадцать? — со смешком отзывается Федя. — Че ж ты, такой пугливый, в непогоду вылезти-то решил с группой?

— Я… я просто...

— Пошли уже, оставаться здесь нельзя, — говорит он и смыкает губы от холода.

Они также двигаются цепочкой. Жека идет первым, вжимаясь боком в стену. Луч фонаря дрожит, словно боится своей храбрости. Марина не отпускает руку мужа, Дима все еще пытается шутить, Федя осматривает стены фонарем, а Влад идет с распахнутыми глазами, испуганно отшатываясь от силуэтов скал. Внутри появляется сжимающее желудок ощущение, что он видел этот путь раньше. Во сне или в старом рассказе.

Трещина ведет в полный смоляной мрак. Они идут боком, царапая спинами ледяные грани.

Холод забирается под кожу, вгрызается в мышцы. Каждый вдох режет горло, словно легкие вдыхают стеклянную пыль.

Через несколько метров узкий проход заметно расширяется. Стены снова распадаются в стороны, будто заманивают гостей в небольшую, низкую, но все равно похожую на убежище, нишу.

Ветер становится мягче, приветливее.

— Здесь переждем, — говорит Жека и бросает рюкзак на землю. — Главное — не теряем тепло. Даже не вздумайте разводить здесь огонь, ясно? А то точно станем погребенными заживо.

Федя прислушивается к стенам:

— Воздух свежий. Пространство не замкнутое. Возможно, есть другой выход.

— Или вход, — тихо добавляет Влад.

Все оборачиваются.

Дима, пытаясь разрядить атмосферу, фыркает:

— Наш юный фольклорист опять за свое. Ну давай, расскажи нам, кто здесь водится. Йети? Ледяные гномы?

Влад не улыбается. Он медленно, как будто выбирая, на какое слово опереться, произносит:

— Здесь… не живут. Здесь слушают.

Парень удивляется что его на этот раз не перебивают, и он продолжает:

— В этих горах ходит легенда… о дарующем духе. Он не ходит, он не пугает, он не говорит. Дарующий — отвечает.

— Прекрасно, — Федя закатывает глаза. — Он еще и воспитанный.

— В легенде был точно такой же узкий проход, который вел в его обитель… — тихо вздыхает Влад, снимая перчатки.

— Сказки, — рубит Жека. — Я подобные рассказывал лет пять назад, стажеров пугал.

— Да пусть, так веселее, — насмехается Дима и разваливается на земле. — Все равно нам тут до утра торчать, так хоть заснуть проще.

— И что дальше? — решает дослушать легенду Марина. — Этот твой Дарующий только здесь живет?

— Он бродит по горам. А это место... его дом.

Влад смотрит в темную часть пещеры, где стены будто чуть пульсируют от их дыхания. И продолжает:

— Один пастух просил дождь — сухой сезон, скотина гибнет, трава мертвая. Он просит: «Хоть бы дождь». Дождь пришел. И не остановился. Лил неделю — смыл все пастбище вместе со стадом.

Один заядлый альпинист попросил: «Хочу слышать горы». Проснулся в горах и ничего не слышит, кроме собственного сердца. Оглох.

— Как-то не страшно, — даже Марина смеется. — Какие-то дурацкие желания… че ж никто не просил миллионы? Дожди… горы…

— Может, — думает Влад, — они просили это неосознанно… и их услышал Дарующий. Они получили — но отдали больше…

В этот момент где-то в глубине пещеры раздается продолжительный гул, как будто кто-то провел ногтем по внутренней стороне скалы. Воздух колышется.

Жека поднимает голову, как зверь, чуя неладное.

— Все, молчать, — говорит он. И впервые его голос звучит неуверенно. — Наверху буря, вот и тарахтит все. Сидим здесь до рассвета. На рассвете вниз по кулуару к перемычке. Пить экономно. Сон по часам. Все ясно?

— Ты прямо профи по выживанию, — одобрительно кивает Федя.

— Бывало и хуже, — вспоминает Жека. — Как-то я двое суток висел между скал над обрывом. Вот там реально можно в штаны наложить… не то, что верить сказкам.

— Легендам… это все же легенда, — вздыхает Влад.

— Ладно, нужно отдохнуть, — соглашается Федя, копается в рюкзаке и достает аварийное термоодеяло — металлизированная пленка в свете фонаря блестит как чешуя мертвой рыбы на солнцепеке. Он раскладывает одеяло на землю и ложится сверху.

Остальные суетятся, выкладывают запасы из рюкзаков. Влад замечает, как пещера меняет звук шагов, превращает их в глухие отрывки, как будто стены проглатывают каждое эхо.

Путники ложатся по периметру, но четверо отодвигаются от самого темного края пещеры. Даже если посветить туда фонарем — внутри кромешная тьма.

— Вот же трусы… под тридцатник, а все как дети… — ворчит Жека и решает сам лечь ближе к тьме, будто нарочно испытывает судьбу.

Марина прижимается к стене, обнимает себя руками, пытаясь удержать тепло. Ее взгляд цепляется за нечто на стене — темный след, возможно просто часть горы. Но он него тянется тонкая живая тень, как линия, проведенная пальцем по стеклу.

Дима все пытается шутить, бодрствует. Водит фонарем по своду, стенам, лицам.

— Знаете что… — начинает он испуганным голосом, а затем резко замолкает.

— Чего? — напряженно поворачивает голову Влад.

— Я… не слышу ветра, — он старается держать интригу и устрашить голос.

— Но ветер ведь... остался снаружи. — тихо говорит Влад.

Здесь Дима не выдерживает и срывается на смех.

— Ну хватит над ним издеваться, — вздыхает Марина. — Каждый боится чего-то. Ты вообще в седьмом классе ос боялся.

— А, так вы втроем знакомы со школы? — интересуется Федя. — И часто выходите в горы?

— Уже предвкушаю твой дальнейший вопрос, — отзывается Жека. — Мы выбирались из всех условий. Так что не ссы.

Дима, закрывая глаза, бормочет в пространство:

— Если этот дух реально существует, пусть принесет хоть чертов чайник с кипятком.

Пауза. Пещера будто прислушивается. Где-то в глубине капает вода — редкими, мерными каплями. Между ними — гробовая тишина. И на секунду всем кажется, что кто-то действительно двигается в темноте.

— Не говори таких вещей! — подскакивает Влад и опирается спиной о стену. — Он все услышит!

— Так, давайте без шуток! — рявкает Жека. — Я сказал, выведу вас отсюда — значит так и будет. Лежим молча и спим. Все.

— Ладно, — Федя натягивает шапку до носа и сворачивается в позу креветки.

Фонари один за другим тухнут. Свет в глазах не исчезает сразу — внутри головы еще тлеют огненные пятна. Каждый лежит в своем коконе тревоги, не в силах по-настоящему уснуть.

Проходит минут двадцать. Может, тридцать. Время здесь не течет — оно затаилось.

Жека сидит, уткнувшись лбом в колени. Глаза не закрываются. Он изображает спокойствие, но внутри все сводит, как утомленные мышцы после затяжного бега. В голове у него карта: линии спасения, расчеты, маршруты. Но посреди карты зияет пустое место, будто ветер выдул название перевала.

Иногда что-то щелкает вдалеке — может, капает вода, может, камень трескается от мороза. Каждый звук превращается в сигнал тревоги. Жека все чаще поднимает тяжелую голову, клюет. Фонарь дрожит в руке, луч бегает по стене, по лицам — Марина спит, обхватив себя руками. Дима лежит на боку, губы сжаты в тонкую линию. Федя свернулся калачиком и посапывает. Влад сидит с закрытыми глазами, но не спит — у него слишком прямые плечи для сна.

Жека хлопает глазами. Сон наваливается внезапно, веки тяжелеют. В голове шумит кровь, и от этого шум кажется похожим на лавину.

Он сопротивляется, дышит глубже, но тело сдает. Он все-таки проваливается — не в сон, а во что-то между…

Темнота не приходит мгновенно, она расползается по телу усталостью. Фонарь гаснет не вспышкой, а будто его кто-то прикрыл ладонью.

Пещера меняется. Пространство становится глубже. Там, где был тупик, теперь тянется коридор, уходящий вниз. И из этого коридора льется ровный, тягучий свет, похожий на лунный блик.

Жека поднимается, не чувствуя, как двигаются ноги. Словно он в невесомости.

— Кто здесь?.. — шепчет он.

Что-то скользит вдоль каменных стен, словно острые когти царапают их.

Жека не успевает испугаться. Первые секунды мозг отказывается принимать этот звук всерьез. Он думает, что это сон, иллюзия усталости, игра сознания на грани гипоксии.

— Чего ты хочешь больше всего?.. — звучит в его голове собственный голос.

Желание?.. Жека не помнит, когда в последний раз у него было что-то по-настоящему простое. Он вспоминает: голод, усталость, недоверие в глазах Марины, страх в голосе Влада.

Все сжимается в одну мысль — еду. Много еды. Теплой, настоящей. Хлеб, суп, мясо — не важно. Только бы накормить их, согреть, вернуть ощущение безопасности, хоть на час.

Сон ему приходит порциями, как мать ставила на стол тарелки в детстве. В одной из порций — тень. У тени нет контура, она нависает над Жекой и ожидает: стоит ему сказать слово, и тень примет форму того, что ему больше всего желанно.

… — Чего ты хочешь больше всего? — говорит почему-то мелодичный мамин голос. Она словно спрашивает его о подарке на день рождения. — Ты можешь пожелать все, что угодно.

Жека отвечает без думы, телом, желудком.

— Хочу еще раз поесть твою стряпню… уже давно не виделись, я и забыл вкус твоего борща... Хочу много еды… — бормочет он во сне.

Что-то стремительно скользит вдоль стен, словно за ними огромный шершавый змей. И запах приходит раньше вида: жирный, жареный, сладкий, сладко-мертвенный.

Жека резко просыпается. Сердце колотится, фонарь снова горит, дрожит в руке. Вокруг — лица. Все на месте. Он считает: Марина, Дима, Федя, Влад.

— Ты что-то бубнил себе под нос, — сонно бурчит Дима, приподнимаясь. — Чем это пахнет?..

Жека медленно направляет фонарь — во тьму. Луч цепляется за дальнюю стену и застывает.

Там, где недавно был голый камень, лежит гора еды: консервы, хлеб, плитки шоколада, банки, фрукты разной зрелости, распухшие пакеты супов, вафли в блестящей фольге, колбасы, сыры, рыба, пирожные, как в детстве — с кремовым зайчиком в тарталетке.

Все это мокрое, блестящее, будто только что вынули из чьего-то живота.

— Мы че, откинулись? Ха-ха-ха! — Дима начинает громко жрать, и, не веря глазам, подбегает к куче. — Подъем! Вы гляньте!

Все просыпаются.

— Черт… это как? — Федя подползает ближе, морщит лоб.

Марина пятится, прижимает ладонь ко рту:

— Фу, ну и запах… это… этого не может быть…

Еда недвижима, как музейный экспонат. Вверх тянется пар, струится, как дым от лампады. Запах густой, теплый, мясной — не горный, не походный, а домашний, как будто кто-то только что снял кастрюлю с плиты.

— Это ловушка, — шепчет Влад. — Не трогайте!

— Ловушка? — Марина закрывает нос шарфом. — Да этого вообще не должно происходить! Это все сон… или мы того уже…

— Что ты там говорил про духа своего? — сквозь зубы произносит Жека, словно уличенный в своем неверовании.

— Д… Дарующий. — поднимается Влад. — Горный дух… он…

— Это все понятно! — перебивает Жека раздраженно. — Откуда ты узнал о нем?

— Жека, ты че? — насмехается Дима, разглядывая гору еды. — У нас есть жратва, какая разница откуда?

— Откуда?! — не унимается Жека.

— Ну… я читал про этот курорт... на форуме, в статье про кавказский фольклор. Там писали о духе, который исполняет желания, но... — Влад пожимает плечами. Глаза его прозрачные от страха, он совсем перестает чувствовать холод, зная, что дальше будут происходить страшные вещи, избежать которых не получится, ведь… — он всегда забирает что-то.

— Да никто ничего не прос… — вспыхивает Жека и тут же вздрагивает, словно на него вылили бочку ледяной воды. По спине тут же пробегает морозная волна — он вспоминает сон. — Черт… это правда.

— Ты что-то просил? — испуганно косится Влад.

— Это был сон, ясно? — Жека соединяет в голове обрывки. — Похоже на правду. Я просил… еду.

Жека бросается к куче и нервно разгребает завал. Дотрагивается до банки и тут же отдергивает руку: обжегся.

— Не может этого быть! — роется в завале он и вскрикивает от попадающихся горячих банок и пакетов. — Да где же…вот!

Жека вытаскивает маленькую шоколадку, направляет фонарь на обертку и показывает всем:

— Кто-то помнит этот шоколад с медведями? Он раньше выглядел вот так. В каком году поменяли этикетку?

Марина качает головой:

— Разве сейчас важно…

— Давай же, думай! В каком году этих чертовых медведей сделали реалистичными?! Тут они нарисованные.

— Да, я помню… — думает Федя. — В моем детстве они были как арт, нарисованные. Поменяли картинку… хм… в начале двухтысячных.

— А какая разница? — смеется Дима. — Сейчас двадцать пятый, и?

— Это еда… — Жека светит на гору еды, которая прямо на его глазах покрывается плесенью, гниет и сжимается. Он закрывает нос и отходит в сторону, с ужасом произнося: — Из девяностых…

— Хочешь сказать ты пожелал у какого-то там духа еду из прошлого? — смеется Дима, затем пятится назад. — Фу, ну и вонь!

— Отвратительно… — Марина сгибается, подавляет рвотные позывы.

— Зато мы убедились, что дух настоящий… — нервно шепчет Влад. — И все правда…

— Это антинаучно, — скептически качает головой Федя. И совершенно спокойно выдает: — Скорее всего мы реально откинулись. Никаких духов — гипотермия, внезапная аритмия, усталость. Кровь густая. Сидели в холодной расщелине всю ночь… или галлюны при кислородном голодании.

— Ага… сдохли и до сих пор мерзнем… — Жека подходит к гниющему завалу и берет банку. — Че… они же были горячие...

— Ну класс! — вечно веселый Дима, словно откатывается и хмурится. — Не пожрать, не согреться. Че за желание такое идиотское? — он смотрит в темноту, лицо бледнеет. — Хочу миллион, слышишь?! — орет он в пустоту. — Ну давай, горный дух! Дай мне кучу денег!

— Дима… — голос Влада дрожит. — Не надо...

— Че? Хорошие желания не исполняет твой дух?

— Нет же… я… — пытается возразить Влад.

— Или он исполняет желание как ему угодно? А?

— Я лишь хочу сказать… что ты уже говорил вслух свое желание. Помнишь?

Дима закатывает глаза:

— Что хочу согреться? Пф…

— Не говори. Ничего не проси больше... — умоляет Влад.

— Какой-то абсурд… — устало вздыхает Федя.

— Нет, не абсурд! — голос Влада становится тверже. — Дарующий исполняет желание, но нужно знать, чего ты просишь… и ожидать последствий… ведь они могут затронуть других.

— Да пожалуйста! — Дима театрально кланяется стене. — Пусть будет жарко! Как летом! Жара! Чтобы я вспотел, мать его! Чтобы это касалось только меня, ты понял, дух? И без приколов! — Дима стягивает ботинок с носком и смотрит на пальцы ноги — они как чужие. Белые, неподвижные, будто их нарисовали. — Ни хрена не чувствую.

— Что ты делаешь? — чуть не плачет Марина. — Как же все это надоело… я не хочу всего этого… не хочу… я хочу тишины и покоя… я хочу домой…

— Нет! — кричит Влад, расставляя руки. — Не произносите свои желания вслух! Дух вас услышит! Он непременно услышит!

— Если мы еще живы, — говорит Федя. — То нам и без духа твоего осталось недолго. А ты что молчишь, Горин? Ты говорил, что всегда находишь выход из любых ситуаций.

— Уж извини, что в такие я не попадал еще, — голос Жеки спокойный, приземленный. Он до сих пор не до конца осознает происходящее. Что еще есть маленький шанс, что это сон.

— Я бы попросил этого духа вернуть меня домой, но что-то мне подсказывает, что это заходит за какие-то правила, которых как бы и нет, — вздыхает Федя, — пойду другим путем. Кхм…уважаемый дух этой горы…

— Нет! — снова кричит Влад. — Пожалуйста, не надо его ни о чем больше просить!

— Не мешай. Я и так совершаю абсолютно бесполезный антинаучный обряд, — холодно бросает Федя. — Прошу со всем уважением и приклоняюсь перед твоим величием…

Дима начинает заливисто смеяться.

— …Желаю — пусть погода станет благоприятной, чтобы мы выбрались отсюда и нашли дорогу назад, к отправной точке «Заповедник».

— Вы не понимаете… — причитает Влад. — Хорошее ваше желание или плохое… он всегда заберет больше…

— А что у нас можно забрать? — глухо спрашивает Федя. — Мы застряли здесь и выхода нет.

— Хм, а что же наш гид, — усмехается Дима. — Готов признать, что мы в тупике?

— Готов обратиться хоть к горному духу, — твердо отвечает Жека, — лишь бы вытащить вас отсюда. Я обещал — выполню.

— Прямо как Дающий. — заливается смехом Дима.

— Дарующий… — тихо поправляет Влад.

— Без разницы, — хмурится Дима. — Как видишь, мы отсюда не выбрались, и я не согрелся.

— В любом случае, нужно выбираться отсюда, — оглядывает гниющий завал Жека. — Здесь ужасно воняет… я пойду вдоль стены и проверю что там дальше. Кто со мной? Марин?

Девушка бездвижно сидит у стены, уткнувшись лицом в колени.

Жека подходит ближе и касается ее плеча:

— Мариш, вставай, пошли.

Тело не реагирует. Жека хмурится, сжимает плечо сильнее:

— Ну вставай, не смешно!

Он тянет ее на себя. Тело — мягкое, как мешок с тряпками, не держит форму. Голова чуть болтается от тряски, слишком свободно, слишком легко, как у куклы без суставов.

Жека поднимает ее голову — Марина не дышит. Губы серые, как пепел. В ресницах ледяные крупинки, словно застывшие бусинки из льда.

— Марина!!! — кричит Жека так, что камень откликается глухим, плотным эхом. Эхо идет не вверх, как должно, а вглубь пещеры, туда, где темнота еще не представилась.

— Что с ней?.. — шокировано застывает Дима. — Она без сознания?

Жека тяжело дышит, глотает воздух рывками. Он трясет Марину слишком резко, будто силой можно вернуть ее:

— Марина!!! Ты слышишь? Открой глаза!!!

— Черт возьми… — ухмылка сползает с лица Димы. — Что с ней?

— Такое уже было? — испуганно спрашивает Федя. — Она не больна?

— Нет, — Дима оглядывает стены пещеры и впервые чувствует, как сильно бьется сердце. Быстро, с перепадами.

Влад грустно вздыхает:

— Он дал — он взял… Дарующий…

— Да заткнись ты! — Жека идет на Влада, хватает его за куртку, и трясет, как печную заслонку. Кожа Жеки красная от злости. — Замолчи! Это все ты! Ты, сука, это притянул!

— Я ведь предупреждал… — тихо говорит Влад. — Марина пожелала тишину и покой…

Жека силой отталкивает Влада, тот глухо ударяется о стену. Земля начинает вибрировать, стены дрожат, будто от тяжелого дыхания.

— Что это?.. — оглядывается Дима. — Нужно идти вперед, искать выход!

— А че, вам всем больше не смешно? — с яростью в глазах спрашивает Жека, словно ищет кто на этот раз ему возразит.

— Мы и правда должны идти, — мрачно вздыхает Федя. — А как быть с.. телом?

— Он ее забрал! Ты не понял!? Этот чертов дух убил ее! — Жека бьет себя кулаком по груди. — Он убьет всех нас!

— Да какой дух… — Федя словно отказывается принимать правду. — Может, у нее была сердечная аритмия?

— Несколько минут назад она смотрела мне в глаза! — бешено орет Жека. — Какая к черту аритмия?!

Пещера громко гудит. Камни начинают сыпаться сверху.

— Уходим! — кричит Федя.

— Я… мне нужно… — Жека теряется в пространстве. Слова у него выходят кусками, как из сломанного принтера. На каждом куске — подтеки. — Я сейчас…

Первым бежит вперед Влад, вслепую, выставив перед собой руки.

Следом бежит Федя, но никакие расчеты сейчас не работают. Темнота, грохот и ощущение полной беспомощности не дают сосредоточиться.

Третий бежит Дима, задыхаясь от паники. Никогда еще он не видел так близко смерть — и она медленно забирает его, потянув за ниточки.

Сначала Дима начинает кричать, будто его облили кипятком из ведра. Кричит заливисто, хлопая себя по рукам.

— Что такое? — разворачивается Федя. — Что с тобой? Эй!

Дима срывает куртку и свитер, дышит широко, захлебываясь в сдавленном, теплом воздухе расщелины.

— Это реакция, — говорит Федя. — Перегрев от паники. Вегетатика. Сейчас…

Он хватает пригоршню снега и прижимает к красному лицу Димы, и он мгновенно тает. Кожа неестественно горячая, словно он пересидел в сауне. От его тела тянет жаром, Федя будто слишком близко наклонился к разгоревшемуся костру. В воздухе пахнет плавящимся синтетическим волокном. Кожа Димы начинает темнеть.

Влад прокатывается спиной по стене и закрывает глаза ладонями. Он ощущает отовсюду зло, которое тянется к нему резкими порывами ветра.

Внезапно слышится треск горы, затем надлом. Стены раздвигаются, будто автоматические двери магазина, и яркий свет заполняет всю пещеру, несмотря на темную ночь за ее пределами.

— Я не знаю, что делать! — кричит Федя, жмурясь от ослепительного света из ниоткуда.

Кожа Димы уже как раскаленные угли. Затем невидимый дух словно чиркает зажигалкой, и Дима вспыхивает как факел.

— А-а-а-а-а! — он вскакивает и начинает метаться в стороны.

— Стой, так только сделаешь хуже! — кричит Федя. — Прижмись к снежной горе!

Дима вскрикивает — протяжно, нечеловечески. Пламя вырывается из его рта. Дима, горящий, разбегается и бросается прямо в свет. Его крик становится глухим и отдаленным. Затем — тишина.

Федя медленно подходит ближе, и тут же отшатывается назад, едва не упав с обрыва.

Свет — это вовсе не выход, а резкий спуск. Федя и Влад жмутся в крошечном углу, будто кто-то вырезал этот кусок из горы, как ломоть из торта.

Жека прибегает на свет, словно мотылек, и сразу же закрывает локтем глаза. Воздух густой, пахнет расплавленным нейлоном. Он кашляет, горло мучительно царапает.

— Что это? Где Дима?!

— Димы нет, — коротко отвечает Федя, вжимаясь в стену. — Он… сгорел.

— Еще одно желание… — бурчит себе под нос Влад. — Нет… сразу два…

— Я желал, чтобы мы выбрались отсюда… — вспоминает Федя. — Но… там слишком резкий обрыв. Дима сиганул прямо туда. Его тело вспыхнуло как… — он хочет снова сказать, что все это «антинаучно», но на этот раз сдается. — Его забрал дух…

— Сейчас должна быть ночь, — хмурится Жека, подходя к самому краю. Горы лежат красиво, как на открытке, нелепо и невинно. Легкий снегопад размывает линию горизонта. — Что же… это наша могила?

— Думаешь шансов спуститься нет? — вздыхает Федя, медленно поднимаясь. — У нас есть тросы.

— Слишком рискованно.

— Ты обещал нас вывести отсюда, помнишь? — натянуто улыбается Федя. — Я поэтому и пошел с вами, читал о твоих восхождениях с командой. Ты знаешь горы лучше всех.

— Попробуем, — кивает Жека, и это звучит не как план, а как приговор. — Делаем спусковую точку, вниз два пролета... дальше глянем.

— В пещере безопаснее… — говорит Влад.

— Сидеть и ждать — не вариант, — тихо и ровно отвечает Жека, будто зачитывает инструкцию. Глаза его пусты, потеряны. Он говорит на автомате, как привык утешать туристов при спусках. — Слышал, как вертолеты летают? Не слышал. Им тут нечего ловить.

— Да, Влад, — кивает Федя. — Никто не придет нас спасти, сейчас мы сами по себе.

— Может останемся еще ненадолго и придумаем что делать? — пытается отговорить их Влад.

Федя шагает вперед — яркий свет режет глаза, бьет по лицу. Он подходит к краю и смотрит вниз — белая пыль метет кругами, конца не видно. Федя нервно сглатывает и медленно выдыхает.

— Я первый, — он говорит четко и громко, словно подписывает документ.

Пещера гудит. Федя вбивает крючья. Сталь звенит, трос натягивается, будто струна.

— Если что — дергай. Я легкий.

Жека пристегивается к тросу и тянет его за собой.

— Вниз два пролета, там полка. Затем уход вправо. Дальше — ориентировка, — Жека говорит как под гипнозом. Глаза смотрят в одну точку. — Все. Пошел.

Федя уходит. Ветер хватает его за плечи, разворачивает, пытается сбить, но он держится. Веревка скрипит, дергает его, как подвешенный брелок.

Жека вжимается в стену, страхует. Кожа на пальцах рвется о трос, мелкие капли крови выходят наружу. Ветер воет — не зовет, а требует.

Влад лежит у края пещеры, обеими руками держит крюк. Глаза зажмурены, но где-то под веками шевелится знание: дух требует еще одну жертву. Все ему мало.

— Жека! — кричит Влад. — Назад! Он не остановится!

Никто уже не спрашивает кто — он. Все уже знают — просто так горный дух не отпускает. Он уже играет со своими жертвами, сдувая их с горы, словно крошечных муравьев. Жека и Федя качаются на тросе, будто совсем не имеют веса.

— Держу! — кричит Жека, цепляясь в стену. — Прижмись! Тебя качает!

Ветер сперва касается лица ледяной ладонью, затем давит и слепит. Федя висит, как мешок, качается над белой пустотой — гора не дает ему себя коснуться. Порыв заполняет пещеру чужим, холодным дыханием, будто сама гора втягивает воздух.

— Назад! — надрывно кричит Влад, пытаясь перекричать ревущий ветер. — Он уже здесь! Назад!!!

— Жека! — не унимается Федя. Крик его ломается, ветер вырывает слова у него изо рта, рвет их на клочки. — Если не вытащишь… ничего. Все нормально!

— Не смей! — Жека словно просыпается из долгого кошмара. Все внутри него рвется наружу — к спасению, к любому шансу. Он верит, что уболтает гору. — Держу! Держу, сука! Держу!

Федя вдруг замирает. Как будто что-то внутри него ставит последнюю галочку: «дальше — я». Он смотрит вверх, — не на гору, в глаза Жеки. И улыбается.

— Рад был познакомиться, — говорит он и улыбка тускнеет. — И спасибо. За все.

— Федя! Нет!

Щелчок карабина — звонкий, будто выстрел. Трос выскальзывает из руки Феди, и ветер подхватывает его бережно, как мать младенца, выпуская в белизну. Остается только белоснежная пыль над пропастью.

Жека кричит. Кричит так, что рвет себе горло, но ветер не принимает крик. Он разворачивает его лицом к стене, ободряюще бьет по щекам ледяным песком, толкает в грудь. Жека вцепляется в гору, продолжая бороться за свою жизнь. Карабкается вверх как зверь, которому не дали умереть: локоть, колено, локоть, зубы на губах — кровь солоноватая, теплая.

Он вываливается в пещеру, и какое-то время слышит только собственный хрип, чувствует сердце, которое хочет вырваться.

Влад делает два шага к нему и останавливается. Лицо у него бледное, но спокойное. Спокойствие не из твердости — из принятия. Он знает цену. Дарующий — тот, кто считает монеты, но не определяет курс.

— Я слышал ветер, — тихо говорит Влад. — Куда бы ты ни шел, это не изменишь.

— Тогда пусть он услышит, — говорит Жека, и голос его неожиданно ровный. — Я хочу вернуть всех, вернуться сам.

— Ты первый пожелал, — Влад набирается смелости и продолжает: — Всех загубил. У каждого поступка есть цена.

Жека срывается. Его рука летит вперед, удар не из злобы — из отчаяния. Влад падает, переворачивается на спину. Он не поднимает рук, не защищается. Его глаза смотрят в темноту над плечом Жеки — туда, где свет уже сдвигается и потухает. Снова наступает черная ночь.

— Какая моя цена? — Жека дышит паром, как сломанная труба. — Скажи! Какая? Чем я расплачусь, если останусь? Чем я расплачусь, если уйду?

— Ты уже заплатил… — Влад садится, облизывает с губы кровь. — Возможно, это твоя цена. Жить с осознанием того, что ты никого не спас. Но не волнуйся, — Влад мягко улыбается, — моим желанием было спасти тебя.

Жека начинает качаться — медленно, как монотонный метроном. Затем, внезапно став очень тихим, уходит вглубь пещеры, садится у стены, обнимает колени. Он опускает голову, и ночь, наконец, хватает его за шею и выключает.

Влад сидит неподвижно, глядя только вперед в кромешную тьму. И все приговаривает:

— Не убивай… не убивай… забери меня… забери же… я так хочу жить.

Гора отвечает наклоном. Стена будто чуть клонится вперед, словно присаживается рядом. Холод становится мягче, тишина — глубже. И Влад замирает.

… Гул нарастает постепенно. Сначала как сердце горы, пульсирует земля, затем воздух начинает дробиться. Жека открывает глаза от треска рации.

— «… пункт ноль-пять. Здесь один выживший. Отправляю координаты.»

Пещеру разрезает ослепительно-яркий свет. Пыль взлетает, бьет в глаза, сверкает как конфетти. Гул превращается в визг лопастей.

Веревка с крюком падает в щель. Жека почти не двигается, только оглядывается по сторонам — пусто. Нет ни намека на прошлую ночь. Ни тела Марины, ни горы еды, ни Влада…

Жеку сцепляют в обвязку, тянут вверх. Воздух пинает в спину, гора отпускает.

Когда вертолет уходит, снег обрушивается на вход мягко, беззлобно, замыкая трещину. И снова становится утробой.

— Эй! Парень! — кричит спасатель, перекрикивая рев мотора. — С тобой кто-то был?

Жека открывает рот — и не издает ни звука. Внизу под ним бесконечные безмолвные горы.

А дальше все как в тумане — домик спасателей с ржавым термометром у двери, и чайником, который никогда не остывает.

Проходят годы. Скользят друг за другом, как и погода. В июне горы пахнут влажной шерстью мха, в сентябре пахнут железом — в этот месяц чаще всего рвутся новые туристы. Влад движется вдоль склонов не ногами — привычкой. Там, где человек поднимает голову и говорит «хоть бы», «если бы», «дай», — там он появляется.

Его учение длинное. Он слышит альпинистов: «Давай, забирайся. Еще немного... хочу, чтобы…». И он накрывает его шапкой снега, как платком, и альпинист вдруг замолкает. Он слышит фразу женщины в красной куртке у ледника: «Хочу, чтобы Лешка в меня…», — и отклоняет ветер так, чтобы она остановилась поправить капюшон — и не сказала вслух. Он слышит сдавленное «тепла бы», и вспоминает Диму, накидывая на того, кто шепчет, слой холодного воздуха, чтобы губы сомкнулись.

Иногда он опаздывает. Иногда успевает. Но поток просьб — нескончаем. И каждый хочет по чуть-чуть: чая, вида, победы над собой.

Со временем, с годами, меняются вывески на базе, новые варежки висят на крючках проката, на табличке над маршрутом дописывают «Осторожно, сход лавины».

Иногда внизу, в тумане, бродит человек, которого узнают только собаки: они поначалу рычат, а потом идут рядом молча. Волосы у него свалялись, а глаза как стекляшки, в которых отражается лишь снег.

Он шепчет имена. Строго, как молитву. Путает порядок. Возвращается в начало. Передвигает слова местами, словно надеется, что от этого что-то изменится.

Он не ушел с гор. Его вывезли — он сошел. Но внутри все осталось на месте. Он живет у подножия, как тень, которой не достается солнца. Он слушает звуки вертолетов. Разговаривает с указателями троп, с камнями с красными метками, с замерзшими реками.

Ночи он проводит под плотной сеткой деревьев, дни — в горах.

Ветки хрустят, снег медленно оседает. Он идет вдоль мелкой кромки. Шепчет в такт шагам: «Марина. Дима. Федя. Влад». На «Влад» — что-то внутри сжимается, и он чувствует рядом движение.

Он оборачивается. Никого. Только плотная белая завеса, в которой тонут формы. А тень становится тяжелее, рябит на снегу. Она держится на расстоянии полушага. Если присмотреться — в этой тени есть поза: прямой, спокойный наклон головы, привычка поджимать плечи.

И хотя лица у тени нет, он понимает — узнает, как узнают запах детской комнаты через тридцать лет.

— Влад, — говорит он. И впервые за три года голос звучит ровно. Он не просит, не обвиняет, просто говорит: — Влад…

И оба остаются там, где их держат горы: один — чуть выше, как тень, что может слышать, но не говорить. Другой — чуть ниже, как ответ, который уже не нужен.

В тот вечер проводник, ведущий группу вдоль границы тумана, вдруг остановится и скажет: «Чуете? Тут как-то… спокойно стало». И никто не поймет, что он услышал не отсутствие ветра, а присутствие тишины.

И только один из тех туристов, повернув голову, увидит в белой завесе два силуэта — они идут рядом, не касаясь. Один — заметно, другой — как тень. Но успеет зажмуриться, и силуэты вытекут в снег.

А выше, за облаками, гора перевернется на другой бок и дослушает еще одну несказанную просьбу — и не исполнит ее, потому что рядом стоит тот, кто теперь умеет опускать руки на слова до того, как они станут крючками.

Если желание все же исполнится, и в голове несчастного путника всплывет его голос, назад дороги нет.

«Ты получишь, — говорит он. — Но отдашь больше.»

И это, вдруг, перестает быть угрозой. Становится — порядком вещей.