Ты все еще думаешь, что одиночество это временно.

Он начал писать себе письма не потому, что так было принято. Все писали себе начиная с двенадцати лет.

Он начал писать их потому, что больше некому было на них отвечать .

Первые письма были короткими. Два-три предложения.

Он писал себе из будущего так, как пишут незнакомцу, от которого ожидают вежливости: осторожно, с паузами между строк, не задавая лишних вопросов.

Я не знаю, кем ты стал, — писал он в двадцать один.

Но если ты читаешь это, значит, ты выжил.

Это казалось достаточным.

Он жил один. Не в смысле одиночества — в смысле отсутствия свидетелей его жизни. Его дни проходили аккуратно, как если бы мир был комнатой, в которой не хотелось ничего задеть. Он научился ходить так, чтобы не оставлять следов. Даже в собственной памяти.

Письма приходили раз в месяц. Всегда вовремя. Интервал в двенадцать лет. Всегда одинаково — плотный конверт, знакомый почерк, чуть изменённый, словно рука со временем училась экономить движение.

Первое письмо из прошлого он получил в двадцать четыри. Письма из прошлого были неловкими. Слишком честными. В них было много воздуха и наивной надежды, как будто прошлый он верил, что будущее обязано быть внимательным.

Письма из будущего — сухими. Взвешенными. Иногда — жестокими.

Ты всё ещё думаешь, что одиночество — это временно, — писал он себе в тридцать шесть.

Я не стану тебя разубеждать. Мне было бы неприятно отнимать у тебя эту иллюзию.

Он перечитывал это письмо несколько раз. Не из-за смысла — из-за интонации. Там не было злости. Только усталость. Такая же, какую он иногда чувствовал вечером, возвращаясь в пустую квартиру, где даже воздух не ждал его.

Со временем он понял странную вещь: письма заменили реальные разговоры.

Он начал формулировать мысли не для людей, а для времени.

Если происходило что-то важное — он думал, как это будет звучать в письме.

Если чувствовал боль — откладывал её, чтобы описать позже.

Если радовался — испытывал неловкость, словно радость была избыточной информацией.

Люди появлялись в его жизни, но не задерживались. Он слушал их, кивал, отвечал — но внутри всегда оставлял пространство для другого диалога. Более точного. Более честного.

С собой.

Однажды он заметил, что начал ждать писем сильнее, чем реальных событий.

Месяцы перестали быть временем между получением новых писем — они стали интервалами между версиями себя.

В сорок три он получил письмо, которое долго не решался открыть.

Он держал конверт в руках и чувствовал его вес. Не бумажный — смысловой. Как будто внутри было не сообщение, а решение.

Он вскрыл его медленно.

Ты так и не научился говорить вслух то, что умеешь писать, — писал он себе из будущего.

Я не осуждаю. Просто фиксирую.

Он отложил письмо. В комнате было тихо. Часы не тикали — он давно избавился от всех механизмов, которые напоминали о движении времени напрямую. Время должно было приходить только письмами.

Но в этот момент он впервые почувствовал странную трещину.

Что если он пишет не для того, чтобы сохранить диалог —

а чтобы избежать встречи с кем-нибудь еще?

Он начал вспоминать лица людей, которых не удержал. Разговоры, которые оборвал слишком рано. Слова, которые ушли в письма, но так и не стали звуком.

В пятьдесят он понял: он — единственный постоянный персонаж собственной жизни.

Письма стали длиннее. Глубже. В них появилось больше молчания между строк. Иногда он писал страницы, где не было ни одного утверждения — только вопросы.

Если бы рядом был кто-то ещё, — писал он себе в шестьдесят, —

перестал бы я писать тебе? Или просто стал бы писать реже?

Ответа не было. Или он был отложен на двенадцать лет.

Последнее письмо он получил как и все в семьдесят два.

Он знал, что оно последнее. Знал это телом — так же, как знаешь, что вдох был последним перед погружением.

Он открыл конверт.

Ты — это я без ожиданий, — писал он.
Я — это ты, когда ещё верил, что время обязано отвечать

Он долго сидел с этим письмом. Не перечитывая. Просто позволяя ему быть.

Впервые за много лет он почувствовал, что разговор закончен.

И в этой тишине — не пустой, а плотной —

он вдруг услышал что-то новое:

не голос прошлого и не эхо будущего,

а настоящее — неловкое, необработанное, живое.

Он встал. Подошёл к окну.

На улице шли люди. Медленно. Неправильно. Шумно.

Он понял: письма сделали своё дело.

Они не заменили ему людей.

Они научили его быть услышанным — хотя бы собой.

А теперь пришла очередь мира.