Тяжело, товарищ, но надо!

Я резко открыл глаза и судорожно стал оглядываться. По телу пробежала дрожь, затем его покрыли мурашки, и выступил леденящий пот. Возникло ощущение, будто в меня вонзили окопный нож. Возможно, это было следствием дурного сна, который я никак не мог вспомнить.

Лежал я на чём-то мягком и поначалу не мог пошевелиться, несмотря на все усилия. Всё, что мне оставалось, — безуспешно вглядываться в потолок, который растворялся во тьме. Но вдруг я почувствовал тепло и, повинуясь этому приятному ощущению, наконец-таки смог повернуться к его источнику.

Я увидел такую картину: у костра сидел солдат. На нём была поношенная рубашка с длинными рукавами; гимнастёрка, наброшенная на плечи, свисала с его спины, словно попона. Волосы взъерошены, лицо в потёках грязи и сажи. Он протягивал руки к огню, и прыгающие тени скользили по его лицу, но взгляд его оставался неподвижным. Смотрел он не на пламя и не на свои ладони, а куда-то сквозь них — в пустоту. Глаза были плоскими, безразличными. В них застыла лишь усталая серьёзность. Отсветы пламени зажигали в его зрачках крошечные искры, но это был не свет жизни, а холодное отражение огня, неспособное согреть душу. И казалось, если бы ему к виску приставили пистолет, он и бровью не повёл бы.

Вдруг солдат взглянул на меня:

—Ну, как нога, товарищ офицер? — в его глазах мелькнуло что-то живое.

Я посмотрел вниз и разглядел свою ногу, перетянутую выше колена грязным лоскутом от той же гимнастёрки. Попытка пошевелить ею окончилась лишь хриплым стоном.

Когда я снова взглянул на него, он протягивал мне фляжку и кусок хлеба. Я, можно сказать, почти выхватил фляжку и, не скрывая жажды, залпом сделал несколько глотков. Тёплая, затхлая вода показалась слаще любого мёда. Я выдохнул, и воздух превратился в пар, а после, съев хлеб и вернув фляжку, спросил:

— Кто по званию и как звать?

— Ишин, Алексей Александрович, рядовой, — отозвался он, и в его взгляде читалось неподдельное удивление.

— Так, рядовой Алексей Александрович… — я едва собрался с мыслями, летевшими в разные стороны, как вороны после выстрела. — Просветите, как мы здесь оказались?

— Неужели совсем ничего не помните? — он криво усмехнулся, но в усмешке этой была усталая горечь.

— Пустота. Совершенная пустота, никак не вспомню, что было, — честно признался я. — Начинай рассказывать с самого начала, голубчик. Последнее, что я помню, так это приказ о наступлении. Где мы вообще находимся?

— Да, сдвадцать третьего июля … Мы здесь, в районе Ремигола, и застряли. Шло наступление наших солдат. Но в один миг оно захлебнулось. Фрицы поставили пулемётчика на колокольне. Много наших ребят положила эта немецкая гиена. А ведь они… были мне как братья, — он взялся за лоб рукой. — Нет, не «как братья» — именно братьями. Наверное, я знал каждого лучше, чем их родные. А теперь их нет. Земля примет их тела, а души… развеются по ветру, как пыль. Мой отец тоже погиб, его судьба схожа с их судьбой. Их отряд попал в клещи, и фашисты… жестоко расправились. Вспомню их весёлые лица, полные надеждой, — слёзы душат… — Алексей замолк и тихо пошмыгал носом.

Не знаю, почему, но именно в этот момент я вспомнил сон и зачем-то решил рассказать, — наверное, не хотел его забыть:

— Я кое-что вспомнил. Мне снилось голубое небо, зелёный луг. Идёт мужчина и видит что-то, завёрнутое в белую простыню. Небо вдруг становится серым и плоским, словно крышка гроба, трава сгибается под тяжестью горя, что навалилось на того мужчину. Он разворачивает простыню,… а там маленький ребёночек, уже синий. Мужчина ложится рядом, прижимается головой к его холодному личику и, рыдая, шепчет: «Сыночек… мой мальчик… сынок…»

Вдруг Алексей судорожно скомкал край своей гимнастёрки и зажал его в зубах, пытаясь подавить рыдание. Слёзы текли по его грязным щекам, оставляя блестящие дорожки.

— А в той колокольне мы позже нашли мальчишку. Лет семи. Он лежал, свернувшись калачиком, будто от холода. Лицо, голубое, как лёд, а на губах застыла какая-то недоуменная улыбка. В ручонке он сжимал фотографию. На ней была женщина. Видимо, мать... Он умирал, глядя на неё... — Алексей замолк, и в тишине был слышен лишь треск огня. — Почему... зачем так устроен мир? Из века в век находятся те, кто хочет навести свой порядок. Они никого не щадят. Даже детей. В таком возрасте им приходится видеть ужас, какой иному взрослому за всю жизнь не приснится. Людям вечно всего мало. Они пожирают всё, пока сами не лопнут. Я не про всех,… но таких много. Деньги, власть, кусочек земли, а из-за этого — сотни тысяч жизней. И даже больше. Ещё Диоген Синопский тогда, до нашей эры, провозгласил себя гражданином мира. Умный был человек, а мы? До сих пор рвём глотки друг другу из-за очередного клочка. Может, павшим даже и повезло,… Им не доведётся больше видеть этот кошмар. Они обрели покой. Да успокоит их Господь… и нас пощадит.

Последнее предложение меня очень смутило:

— Не хочу я тебя перебивать, но один вопрос не даёт покоя. Выходит, ты в Бога веришь? А я... я не могу. Если бы он был, разве позволил бы этому аду на Земле случиться? Стали бы гибнуть ни в чём не повинные дети? Разве появились бы на свет боль, это разъедающее душу отчаяние, все эти муки? Ответь мне... хоть что-нибудь.

Алексей задумался.

— Не знаю, что вам ответить. Но я уверен — Бог есть. Должен быть кто-то, кто регулирует движение мира. Возможно, это не их тех богов, что описаны в священных книгах. Это нечто большее. Сущность без плоти, сгусток энергии, что пульсирует в центре нашего мира. Она не всесильна, не может разом изменить устоявшийся строй, но шепчет нам, пытаясь помочь.

И Она с нами. Всегда была. Нашей стране выпал тяжкий жребий — вечная битва за выживание. Но придёт день, когда мы сокрушим фашизм, этих самозваных Наполеонов, мнящих, что история — лишь глина для их рук. И тогда... тогда мы построим мир, где не будет деления на бедных и богатых. Где каждый человек обретёт достоинство. Это будет общество, построенное не на страхе, а на ответственности и доброте. И павшие... их жертва не напрасна. Они отдали свои жизни не просто за землю, а за саму возможность этого будущего. Их вклад в победу — такой же весомый, как и наш.

Знаете, о чём я мечтаю? Лечь вечером на стог сена после трудового дня... и смотреть в высокое небо. Видеть, как закат медленно перетекает в звёздную ночь. И в этой тишине, под этим бесконечным небосводом, почувствовать, что всё это — и боль, и надежда, и сама жизнь — имеет смысл. Что мы — часть чего-то великого и вечного.

Почти не раздумывая, я стал отвечать:

— Стало быть, мы построим такое общество? И как же мы его построим, когда в своей стране не можем навести порядок? Когда порой мы сами не лучше фашистов.

Алексей встал, что очень меня удивило, и указал на меня пальцем:

— Нас с фашистами не сравнивайте. Все мы не без греха, но точно не они.

— Ладно, погорячился. Но есть и такие среди нас, чьи деяния даже страшнее их грехов. И как же мы хотим справедливое общество, равенство, когда за неугодные речи или новое слово тебя могут в Сибирь отправить без суда и следствия? Разве это справедливо? А богатые и бедные? Они есть и сейчас. Многие семьи стали ещё беднее — у них забрали зерно, скот, а отца на каторгу. Это справедливо? Даже если попытаться всё это исправить, ничего путного не выйдет, только разрушите страну.

— Не спорю, в нашей стране тоже есть действия, что вызывают споры. Но не забывайте: сейчас война. Приходится идти и на крайние меры, чтобы сохранить родину, — Алексей вновь присел на ящик. — А война всегда стирает часть моральных границ. И лишь сильные до конца придерживаются их. Есть и среди наших люди, что говорят о справедливости, а сами — страшнее дьявола. У болезни всегда есть источник. Если избавиться от него, то организм вылечится — так же и с обществом. Нет какой-то хорошей и идеальной нации или страны. У всех есть ошибки, недочёты. У кого-то больше, у кого-то меньше. Цель человечества — всё время стараться находить их и исправлять. И лучше попытаться хоть что-то сделать и потом не сожалеть, что не попробовал, чем всю жизнь мучиться мыслями, что даже не попытался.

Я хотел было сказать что-то ещё, но лишь кивнул и уставился в костёр. Алексей тоже замолк, не отрывая взгляда от огня, и беспокойно постукивал пальцами по ящику. Только через пару минут он снова заговорил:

— Почти двое суток мне пришлось пролежать на земле, чтобы выкурить фрица. Удивительно, что после всего, через что мы прошли, я сохранил рассудок и смог пойти на хитрость.

Ночь выдалась холодная. Как назло, моросил мелкий, противный дождь. Ноги мёрзли, веки слипались, думал, вот-вот засну. И тут я заметил спасительную бутылку. Сначала я просто взял её в руки, разглядывал, как диковинную вещь. А потом мою голову озарила идея.

Я швырнул эту бутылку в сторону часовни. Этот дурак, сидевший там, попался на уловку — открыл очередь по стеклу. Я же был наготове: мгновенно взялся за винтовку и одним метким выстрелом уложил его. Мы ликовали. Наступление продолжилось.

И, думаю, помните, товарищ офицер, сколько диверсантов по лесам шныряло? Немецких, польских, прибалтийских… Проклятые шакалы. У них ведь охота на офицеров и командиров началась. Вот и, если помните, издали приказ, дескать, офицерам и командирам запрещается в одиночку перемещаться. Сначала я был при одном усатом командире, однофамилец мой, Андрей Ильич, кажется, а потом меня прикрепили к вам, чтобы какая-нибудь гадюка из-за угла не ужалила.

Потом наш отряд — под началом старшего офицера, вы его наверняка помните, тяжело не забыть его физиономию, запоминающаяся такая, а ещё он, когда орёт, руками машет, — был направлен к одной деревушке. Идём, как ни в чём не бывало, и вдруг — целая орава фрицев повыскакивала, в глазах потемнело. Завязалась перестрелка. Я смотрю, вы убегаете, и вдруг… грохот, тьма.

Очнулся я ночью. Попытался встать — понял, что дело гиблое. Вокруг лежали тела, среди которых уже копошились крысы. Я полз, стараясь добраться до церкви. Жутко хотелось есть. К моему удивлению, на тропинке я заметил кусок хлеба. Уже хотел было его взять, как вдруг увидел бегущие тени. Я замер. Это были немцы. Они подошли ко мне и стали о чём-то говорить. Я не понимал слов, но потом дошло: речь шла обо мне. Вдруг раздался выстрел. Пуля едва не задела голову. Я не шевелился. Тогда немцы ушли, наступив на меня и на хлеб. Убедившись, что они скрылись, я взял хлеб и пополз дальше. Наткнулся на вас. Осмотрел, хотел было ползти мимо, но вы вдруг застонали. Я прижал вам рот, перевязал кусками гимнастёрки наши раны и, взяв вас, пополз к церкви.

В церкви я не придумал ничего лучше, чем спрятаться в подвале. К этому времени я мог, прихрамывая, ходить. Я втащил вас в подвал, потом натаскал тяжёлые церковные скамьи и забаррикадировал ими дверь. Принёс ещё хвороста и кое-как развёл костёр. Дальше вы и сами всё знаете.
— Огромное тебе спасибо. Вовек не забуду.

— Не за что. Не мог же я товарища в беде оставить. Кстати, товарищ офицер… — Алексей тихо усмехнулся. — Так почему же вы тогда убежали?

Я не придумал ничего лучше, кроме как пробормотать:

— Вынужденная мера.

— Да? А мне показалось, вы просто струсили.
— Ладно, испугался! — выдохнул я, и в голосе моём смешались облегчение с горечью. — Это был… животный ужас. Помню, всё как обычно: крики, выстрелы.… А потом передо мной взорвался солдат. Меня оглушило. Я увидел то, что осталось от него. После этого я перестал видеть и слышать. Только одна мысль — бежать! Бежать отсюда, куда угодно! И я побежал, падая, царапаясь, не разбирая дороги. Казалось, сама смерть дышала мне в затылок. Я думал только о себе.… Знаю, я оставил товарищей, трусливо, подло, хотя сам же говорил о сплочённости, о братском плече… — я сглотнул ком в горле, не в силах поднять на него глаза. — Что теперь, застрелишь?

— Нет, не стану, — он покачал головой, и взгляд его стал серьёзным. — Считаю, что это было бы слишком. Как говорил один философ: «Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем». Да и кто из нас не боится? Просто не каждый в этом признаётся. Люди любят лгать. «Да погубят себя люди, из чьих уст исходит ложь. Всякая неправда является грехом» — подобным образом излагается в Библии о тех, кто искажает истину. Но, даже зная это, верующие продолжают лгать. А уж те, кто вовсе Бога не принимает, — и подавно. Хотя ложь не всегда плоха. Бывают моменты, когда ты будто Сизиф, обречённый оставшуюся жизнь катить свой камень. Именно тогда ложь, себе или другим, становится тем, что позволяет сделать ещё один шаг. Опорой, что не даёт нам сломаться.

Он вздохнул, и в этом вздохе слышалась тяжесть всех пережитых им ужасов.

— Увы, чаще ложь используют как оружие, разъедающее душу. Мы лжём друзьям, что прошли с нами ливень и вышли сухими, бродягам, у которых просим прощения за пустые карманы, родным, готовым отдать за нас последнее... Но прежде всего мы лжём самим себе, оправдывая это. Создаём идеальный мир в своей голове, где мы — пророки, несущие свет, а все остальные — слепцы и грешники. И, зная правду, продолжаем верить в эту красивую сказку.

«Удивительный человек», — промелькнуло у меня в голове.

— Что-то мы заболтались, товарищ офицер. Сейчас оценю обстановку на поверхности и попробую вызвать помощь. Я забыл ещё сказать, что видел переносную радиостанцию. Надеюсь, она работает, — сказал Алексей и встал с ящика, выпрямился, подтянулся и отправился наверх.

В подвале вновь воцарилась тишина, которая длилась несколько минут. Вдруг я услышал голоса, грохот, а потом — затишье. Я не мог разобрать слов, но слышал немецкие фразы. Прошло несколько секунд, снова послышался грохот, и в подвал вернулся Алексей.

— Что там было?

— Пообщался с одним немецким офицером.

— Немецкий офицер?

— Да, по крайней мере, точно форма офицера. Я убрал скамьи, собрался выйти, как вдруг вбегает этот шакал. Я навёл на него ружьё и скомандовал: «Halt! Hände hoch!» Он попытался дёру дать, я за ним. На улице догнал, ударил прикладом по лицу, и он отключился. Руки связал да на скамью уложил.

— Почему не застрелил?

— Я в безоружных и раненных людей не стреляю.

— Будь ты на его месте, а он на твоём — он бы не стал церемониться.

— Но я — не он. Если бы все жили по принципу «око за око», весь мир ослеп бы.

Я ничего не сказал в ответ, лишь кивнул. Алексей отряхнул рубашку и поднялся наверх. И тут улыбка растянулась по моему лицу, а на душе стало тепло. Приятно осознавать, что в мире есть люди, возможно, наивные, но которые думают о чём-то большем, видят прекрасное и верят в лучшее. Они готовы не только говорить красиво, но и красиво поступать.