Тяжесть бытия 2

Утренний свет в саду храма пробивался сквозь рыхлую пелену высоких облаков. Алексей сидел на скамейке у пруда, ощущая под собой прохладу лакированного дерева, впитывавшую тепло его тела. Он пришёл за час. Словно для того чтобы оценить местность и найти пути отхода.

Сначала он услышал лёгкий, ритмичный стук колёс по гравийной дорожке. Потом увидел фигуру.

Высокая, неестественно худая женщина, так что даже свободный плащ тёмно-серого, выцветшего от многочисленных стирок цвета, висел на ней складками, образуя пустоты вокруг плеч и бёдер. Плащ был немыслимого для Токио покроя — длинный, прямого силуэта, явно купленный в расчёте на иной климат. В одной руке она тащила за собой маленький чемодан на колёсиках — с бледной пластиковой обшивкой. На плече — джинсовый, стертый до белизны на углах и лямках рюкзак.

Она заметила его и замедлила шаг. Не остановилась, а притормозила, совершив едва заметное движение плечом, чтобы поднять лямку рюкзака чуть выше. Её взгляд скользнул по нему — быстрый, сканирующий, как луч радара. Он прошёлся по его массивной фигуре, застывшей в ожидании, по лицу, и наконец, упёрся в глаза. Никакой вспышки узнавания, никакого слёзного блеска. Просто сухая констатация факта. Зелёные глаза, странно светлые в этом тенистом месте, казались плоскими, как стекло.

Алексей поднялся. Его тело, заточенное месяцами ритуалов, совершило движение плавно, почти бесшумно, но под кожей пробежала мелкая дрожь, он всё же волновался.

— Аня? — сказал он по-русски. Голос прозвучал чужим, срывающимся.

— Леша? — отозвалась она. Её голос был ниже, чем он помнил, с лёгкой, приятной хрипотцой. Она подкатила чемодан, поставила его вертикально. — Да, — сказала она, всматриваясь. — Не похож, совсем не похож…

Последнее слово она произнесла с лёгким, почти неуловимым выдохом, в котором прозвучало разочарование. Он кивнул к скамье. Она села, поставила рюкзак на колени, обхватив его тонкими, длинными пальцами. На пальцах не было колец, только бледная полоска на одном, где кольцо, видимо, носили долго, а потом сняли. Кожа на костяшках казалась немного шершавой, красноватой.

— Прогуляемся? — спросила она, глядя на него. — Заодно и поговорим. — Вопрос прозвучал ровно, безразлично.

— Хорошо, давай прогуляемся, — согласился он, поднимаясь.

Она кивнула, словно получила ожидаемый ответ на тест. Расстегнула рюкзак, достала плотный полиэтиленовый пакет, аккуратно завязанный на тугой узел. Развязала его и извлекла толстую тетрадь в кожаном переплёте, стянутую старой, рассыпающейся резинкой.

— Дневник деда, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучали какие-то отзвуки, вероятно из-за уважения к артефакту. — Нашла, когда разбирала мамины вещи после… после всего. Думала, выбросить. Потом стала читать.

Она протянула тетрадь. Алексей взял её. Резинка хрустнула, едва не порвалась. Он открыл на случайной странице. Бумага пожелтела, почерк был угловатым, уверенным, чернила выцвели до коричневого.

Читать не стал, решив что это будет некультурно, хмыкнул и поднял глаза. Аня смотрела на тетрадь, её профиль был резким на фоне мягкой зелени. Лицо спокойное, почти отстранённое, но в уголке глаза, обращённом к нему, дрожала крошечная, неконтролируемая мышца — тик усталости и подавленного напряжения.

— У меня сны начались, — сказала она ровно, без интонации. — Сначала смутные. Потом… чётче, почти реальные. Ощущения. Запахи. Боль. Давящая тяжесть в плечах с утра, будто я всю ночь таскала мешки, а не спала. Потом я нашла в сети кое-что. Поняла, что это не галлюцинация.

Она помолчала, её пальцы слегка постукивали по рюкзаку.

— Решила, что надо или сходить к психиатру, или найти тебя. Психиатры в Ёбурге… специфические. И дорогие. А билет в Токио… купила по акции… Решила, что в долгосрочной перспективе дешевле будет разобраться один раз. Или сойти с ума окончательно, но с пониманием причины. Тем более что там, — она слегка дернула головой, — меня больше ничего не держит.

Раньше, думая о сестре, Алексей совсем не так представлял их встречу. Он не знал какой она будет, но точно не рассчитывал что Аня будет говорить о своём возможном безумии как о деловом проекте с просчитанными рисками. Ни жалоб, ни пафоса. Он взглянул на её чемодан, на плащ, на отсутствие даже намёка на косметику или украшения. На простую резинку, стягивающую её тёмные, слегка посеребрённые у висков волосы. «Билет по акции». «Дешевле в долгосрочной перспективе». Он сложил пазл мгновенно, без единого лишнего вопроса. Она приехала не из любопытства. Она прибежала, загнанная в угол, когда земля ушла из-под ног, и остался только этот безумный, последний шаг.

— Твои дела в России… окончательно? — спросил он, подбирая слова, которые не звучали бы как допрос.

— Окончательно, — подтвердила она, и на её губах дрогнула короткая, усталая усмешка, лишённая веселья. Больше она ничего не добавила. Этого было достаточно.

Он встал, взял её чемодан. Тот был на удивление лёгким.

— Пойдем ко мне. Переночуешь. А там… разберёмся.

Она поднялась, так же накинула рюкзак на одно плечо.

— А твои… японские родственники? — в её голосе не было страха, только холодная оценка нового потенциального препятствия.

— Они практичные люди, — сказал Алексей. — Поймут.

— Или не поймут.

— Тогда будем разбираться и с этим, — сказал он, поворачиваясь, чтобы выйти из сада.

Не задерживаясь, она последовала за ним сохраняя дистанцию. Утренний Токио постепенно оживал вокруг них. Они шли не по туристическим тропам, а по обычным жилым кварталам. Золотистый свет теперь пробивался между многоэтажками, играя на стёклах балконов, заставленных велосипедами и горшками с карликовыми соснами. Дойдя до перекрестка, они пересекли узкую улочку, где пожилая хозяйка в фартуке вытирала порог своего крошечного магазинчика тофу, и та на мгновение подняла глаза на необычную пару — огромного парня в спортивной кофте и высокую, слишком худую иностранку с рюкзаком.

Алексей шёл молча, давая Ане время осмотреться, впитать этот ошеломляющий, плотный поток новой реальности. Но она не оглядывалась по сторонам как турист. Её взгляд был практичным, оценивающим, скользя по вывескам, указателям, лицам прохожих, словно она всё это уже видела. Лишь раз, когда из переулка вырвался и промчался мимо, гудя, развозной грузовик, девушка едва заметно вздрогнула и сжалась.

Чем ближе они подходили к дому Танак, тем тише становились улицы, уютнее дворики. Вскоре Алексей остановился перед ничем не примечательной дверью.

— Мы пришли, — сказал он просто, и его голос прозвучал неожиданно громко в этой внезапной тишине переулка.

***

Атмосфера в доме Танак была напряжённой. Алексей стоял на границе между прихожей и комнатой, чувствуя под босыми ногами прохладную гладкость татами и ворсистую шершавость дорожки. За его спиной — Аня, тихая, как тень. Перед ним — родители, застывшие в своих привычных ролях, но лица их были масками, под которыми кипела работа по переоценке мира.

Митико, прервавшая вытирание чашки, стояла у раковины, и её влажные пальцы медленно разжимались, выпуская полотенце. Хироши, оторвавшись от газеты, не встал с кресла, но его спина выпрямилась, а взгляд, обычно рассеянный за чтением, стал острым и всепоглощающим. Он скользнул мимо Алексея, впился в Аню, просканировал её с ног до головы — задержался на лице, на слишком большом плаще, на единственном, скромном чемодане, на рюкзаке, который она сняла и поставила на пол, как солдат ставит винтовку.

Пауза затянулась.

— Родители, — его голос прозвучал громче, чем он хотел, нарушив хрупкое безмолвие. — Это Аня Волкова. Сестра человека, чья память осталась со мной. Ей нужна временная крыша. В России у неё сложилось так, что возвращаться некуда.

Он не стал распространяться. Факты, только факты. Хироши отложил газету, сложил её аккуратно, положил на столик. Звук шуршащей бумаги был оглушительным.

— Законные проблемы есть? — спросил он по английски, его голос был низким, без эмоций, как у следователя.

— Нет, — ответила Аня на ломаном, но чётком английском. Она не опустила глаз. — Есть необходимость разобраться с этим. — Она слегка коснулась пальцем виска, потом жестом указала на Алексея. Движение было исчерпывающим.

— Ты знаешь, зачем приехала? — продолжил Хироши.

— Чтобы понять, сошла ли я с ума, или это действительно происходит. И если происходит, то как с этим жить. Больше целей нет.

Её ответ был выверенным, спокойным. Никакой паники, никаких просьб о жалости. Констатация тупика. Митико вытерла руки о фартук и медленно подошла. Её глаза, тёмные и глубокие, изучали не чужака, а женщину. Она видела не плащ, а то, как он висит. Видела чистые, но стёртые на внутренней стороне кроссовки. Видела руки — длинные пальцы, аккуратные, коротко остриженные ногти без лака, на одном пальце бледная полоска от отсутствующего кольца.

— У тебя есть смена одежды? — спросила Митико тихо, по-японски, но глядя так, чтобы та поняла суть.

Аня кивнула:

И добавила, после секундной паузы, на том же ломаном английском:

— Немного.

Митико перевела взгляд на мужа. В её глазах уже было решение.

— Она остаётся. Человеку нужна передышка, — сказала она.

Хироши вздохнул. Звук вышел из него тяжело, будто он поднимал невидимую штангу. Он снова посмотрел на Алексея, и видел не мальчишку, который привёл в дом проблему, а молодого мужчину, стоящего прямо и отвечающего взглядом: «Да, я это принёс. И я за это отвечаю».

— Правила, — отчеканил Хироши. — Учишь язык. Ищешь легальную работу. Он, — короткий, резкий кивок в сторону Алексея, — твой гарант. За твои действия и за твой статус. Всё оформляется правильно. Никаких полумер. Согласна?

— Согласна, — ответила Аня без колебаний. — Я не создам вам проблем.

Размещение прошло быстро и без лишних слов. Гостевая комната была маленькой, с окном во внутренний дворик. Митико принесла свежее постельное белье и комплект своей старой, но добротной домашней одежды — просторные штаны и хлопковую рубашку. Аня приняла вещи молча, с коротким, кивком и «спасибо», произнесённым уже по-японски. В её движении, когда она взяла одежду, не было ни смущения, ни унижения. Была простая, деловая благодарность за инструменты выживания.

Ужин прошел тихо. Только стук палочек о миски и редкие, необходимые фразы. Алексей ловил взгляды Ани, скользящие по еде — простому, но обильному рагу, рису, маринованным овощам. Она ела медленно, тщательно пережёвывая, и Алексей видел, как её тело, не привыкшее, видимо, к столь значимым порциям, с трудом принимало эту щедрость.

На следующее утро путь до муниципального центра занял почти час на переполненной утренней ветке метро. Аня молча держалась за поручень, её высокая фигура неестественно выгибалась под низким потолком вагона, а взгляд был прикован к мелькавшим в темноте тоннеля огням. Алексей, стоя перед ней, своим массивным телом невольно создавал небольшую зону отчуждения, щит от случайных толчков.

Сам центр оказался современным, бездушным зданием из стекла и бетона. За стойками сидели чиновники — мужчины и женщины в безупречных костюмах, их лица были отполированы профессиональным безразличием до состояния маски. Очередь двигалась медленно. Когда они приблизились к одному из окошек, чиновница — женщина лет сорока с идеальной причёской и холодными глазами за очками — даже не подняла сразу взгляда, заканчивая что-то печатать.

— Доброе утро, — сказал Алексей по-японски, кладя на стойку подготовленную папку с документами. — Мы по поводу заявления на временное пребывание.

Чиновница наконец посмотрела на него, потом её взгляд медленно, с ленивым, оценивающим интересом, переполз на Аню. Он скользнул по её лицу, по немодному плащу, задержался на руках, сжавших лямку рюкзака. В её глазах не было ни враждебности, ни любопытства. Была лишь лёгкая, едва уловимая усталость от необходимости иметь дело с гайдзином, который наверняка ничего не поймёт и всё сделает не так.

— Она заполнила форму № 7-Б? — спросила чиновница, обращаясь исключительно к Алексею, словно Аня была неодушевлённым предметом.

— Да. И форму № 3-В, и справку о несудимости с апостилем, и перевод, — Алексей положил документы стопкой.

— Перевод должен быть выполнен сертифицированным бюро. Этот кто делал?

— Бюро «Харунэ». Оно в списке рекомендованных.

Чиновница молча взяла бумаги и начала листать. Её движения были медленными, методичными. Она тщательно проверяла каждую печать, каждую подпись, будто искала малейший повод для отказа. Время тянулось мучительно. Аня стояла неподвижно, но Алексей видел, как под тонкой кожей на её виске пульсирует жилка. Её японский был на нуле, и этот весь процесс, эта тихая, вежливая пытка бюрократией, была для неё кромешной тьмой, в которой она полностью зависела от него.

— Здесь, в графе «Цель визита», — чиновница указала длинным ногтем на строчку, — написано «гуманитарные обстоятельства». Это недостаточно конкретно. Нужно подробное пояснение.

— Пояснение прилагается отдельным заявлением, — Алексей не моргнув глазом положил ещё один лист. Он провёл ночь, составляя этот текст на правильном канцелярском японском, с нужными формулировками о «психологической адаптации после тяжёлых жизненных обстоятельств» и «культурном обмене».

Чиновница прочла, её губы плотно сжались. Казалось, она почти разочарована, что не нашла явного изъяна.

— Хорошо. Госпошлина сорок тысяч семьсот иен.

Она протянула квитанцию. Алексей взял её и передал Ане, озвучив сумму.

Аня приняла квитанцию, кивнула. Затем, отвернувшись от стойки, словно пытаясь создать иллюзию приватности, расстегнула внутренний карман своего плаща. Оттуда она извлекла плотно сложенную пачку банкнот, перетянутую резинкой. Она пересчитала деньги, выкладывая их на стойку, потом, будто не веря себе, ещё раз, замедляясь на последних купюрах. Движения её пальцев стали резче.

Не хватало ровно пятисот иен. Сумма, за которую в этом же здании можно было купить бутылку воды из автомата или баночку холодного чая. Для неё, судя по всему, это были последние деньги. И этих последних денег не хватало.

Она не ахнула, не испустила вздоха. Она просто… замерла. Её плечи, и так неширокие, опустились на едва заметный сантиметр, будто на них положили невидимый груз.

Не говоря ни слова, не привлекая внимания, Алексей сунул руку в карман своих тренировочных штанов, нащупал тысячную купюру и положил её рядом с её аккуратной стопочкой.

Аня вздрогнула. Её глаза медленно оторвались от денег и поднялись на него. В её взгляде не было благодарности, моргнув, она словно пообещала — верну.

Их общение в этот момент было похоже на беззвучный диалог глухонемых. Она собрала все деньги и молча протянула их чиновнице. Та приняла купюры, даже не взглянув на Аню, пробила чек и отдала его Алексею вместе с номерком для ожидания. Её работа с этим «кейсом» была закончена.

***

Работу он нашёл ей в маленькой семейной прачечной «Сэй-сэй», затерявшейся в сети узких переулков в двух кварталах от дома. Вывеска была старой, деревянной, иероглифы «Сэй-сэй», что можно перевести как «Чистота-чистота» или «Свежесть», — выцвели под солнцем и дождями. За стеклянной дверью просматривался ряд белых промышленных стиральных машин и сушилок, гудевших ровным, привычным для этого места гулом.

Когда они вошли, на звонок колокольчика никто не отреагировал. В глубине за прилавком, заваленным стопками идеально сложенного белья, сидела хозяйка. Миссис Фудзимото. Женщина лет семидесяти, сухая и жилистая. Лицо её было покрыто сетью тонких, глубоких морщин, которые, однако, не делали его мягким. Она измеряла бельё специальной деревянной палкой с зарубками, резкими и точными движениями без единого лишнего жеста. На ней был простой синий рабочий халат, безукоризненно чистый, и белые тапочки для помещения.

Услышав шаги, она медленно, не торопясь, подняла глаза. Взгляд её, чёрный и пронзительный, как у старой вороны, сначала упал на Алексея, потом перешёл на Аню. Она не спросила, что им нужно. Она просто ждала, пока они заговорят, оценивая их молча, от ног до головы. Её осмотр был тотальным, физическим: качество обуви, состояние одежды, посадка в плечах, выражение лица. Для неё, женщины, всю жизнь проработавшей руками, внешний вид человека говорил о нём всё.

Алексей, слегка склонив голову в почтительном поклоне, который был скорее коротким кивком, сказал:

— Добрый день. Это моя знакомая, она ищет работу. Умеет и готова много работать, но пока не говорит по-японски.

Миссис Фудзимото молча кивнула, отложила мерную палку. Не сказав ни слова, она обошла прилавок и подошла к Ане вплотную. Затем, без предупреждения, взяла её правую руку и перевернула ладонью вверх.

Это был древний, универсальный в определённых кругах способ оценки. Она смотрела на кожу на подушечках пальцев, на состояние ногтей, на узлы на костяшках, на общую форму руки — длинные пальцы, способные к мелкой работе, но не изнеженные. В Японии, особенно среди старшего поколения, занятого физическим трудом, рука — это паспорт, виза и рекомендательное письмо одновременно.

— Руки… рабочие, — наконец произнесла она хриплым голосом, отпуская ладонь. Её тон был нейтральным, в нём звучало не одобрение, а констатация факта, как при приёмке товара. — Не боишься химии?

Алексей перевел.

Аня, которая замерла под этим осмотром, не пытаясь отдернуть руку, ответила, глядя на Алексея.

— Нет, не боюсь.

— Английский?

— Немного.

Миссис Фудзимото ещё раз пристально посмотрела на неё, потом кивнула.

— Хорошо. Начинаешь завтра, в шесть утра. Оплата ежедневно, после окончания смены, наличными, зависит от выработки, но не меньше пяти тысяч. — Она сделала небольшую паузу. — Опоздание больше чем на пять минут — штраф пятьсот иен. Испортишь вещь по своей глупости — штраф в размере стоимости. Не уберёшь своё рабочее место — штраф. Поняла?

Алексей снова перевел, Аня кивнула, явно радуясь что её приняли.