Тяжесть выбора

Поместье Блэквуд-холл стояло на холме так, будто когда-то его просто забыли убрать, и с тех пор оно вросло в землю. Камень стен потемнел от дождей и ветров; в щелях между плитами застревала влага, и по утрам оттуда тянуло сыростью. Плющ цеплялся за кладку, иногда пробираясь слишком близко к окнам, и садовники каждый год срезали его с одним и тем же упорством. Высокие стрельчатые окна смотрели на окрестности равнодушно. Земли Блэквудов тянулись далеко — поля пшеницы и ячменя, пастбища с племенными овцами и конюшни, которыми в семье гордились почти больше, чем фамилией. Всё здесь принадлежало сэру Малкольму Блэквуду, и это ощущалось в каждом шаге, в каждом слове слуг.

Его дочь, леди Эвелин, с детства привыкла к тому, что за неё уже многое решено. Она была высокой, изящной, с рыжими волосами, которые в солнечные дни казались слишком яркими для строгих стен дома. Иногда ей казалось, что именно из-за них на неё смотрят дольше, чем следует. Её глаза менялись — от мягких до холодных, и она не всегда могла объяснить себе, от чего это зависит. Эвелин любила книги и часто брала их в библиотеке больше, чем могла прочесть. Иногда она ловила себя на том, что перечитывает одни и те же страницы, не вникая в смысл, просто чтобы оттянуть момент возвращения в дом. Она любила прогулки по саду и тишину, в которой можно было забыть о своей фамилии. Но больше всего она любила лошадей — рядом с ними ей не нужно было быть правильной.

Джеймс был старшим конюхом. Коренастый, широкоплечий, с непослушными каштановыми волосами, он производил впечатление человека, привыкшего к тяжёлой работе и ответственности. Его руки были грубыми, с застарелыми мозолями, но двигались осторожно, когда он имел дело с животными. В его взгляде жила внимательность и усталость. Иногда он бывал резок без причины, особенно под конец дня, и потом долго корил себя за это. Он не считал себя человеком, достойным лишних размышлений, но рядом с лошадьми всегда знал, что делает.

Их разговоры начались с простого. Эвелин всё чаще заходила в конюшни — сначала из любопытства, потом потому, что там было легче дышать. Она задавала вопросы, иногда слишком прямые, и Джеймс отвечал, поначалу сухо, а затем всё подробнее. Он учил её замечать мелочи: напряжение в спине лошади, беспокойство в движении ушей. В полумраке конюшен пахло сеном, кожей и потом. Иногда между ними повисала тишина — слишком долгая, чтобы быть случайной. Эвелин делала вид, что рассматривает сбрую, а Джеймс — что занят делом.

Со временем разговоры стали уходить дальше лошадей. Они говорили о мечтах — осторожно, словно проверяя слова на прочность. Эвелин говорила о выборе, которого у неё никогда не было. Джеймс — о небольшом участке земли и нескольких собственных лошадях. Когда их руки случайно соприкасались, Эвелин злилась на себя за то, что ждёт этих мгновений.

Они стали встречаться в старой беседке у ручья за садом. Место было заброшенным и неудобным: доски холодили сквозь платье, и Эвелин всё время меняла позу, раздражаясь на себя за эту мелкую, неуместную злость. Беседка была оплетена диким виноградом, и туда почти никто не заглядывал. Именно там они впервые сказали вслух то, что давно было ясно.

— Я не знаю, как всё будет без тебя, — сказала Эвелин однажды и тут же испугалась собственных слов.

Джеймс молчал дольше, чем она ожидала.

— Я знаю, — ответил он. — Но это ничего не меняет.

Их счастье было непрочным. Оно держалось на украденных часах и постоянном ожидании конца. Когда сэр Малкольм получил письмо с предложением брака от лорда Кавендиша, Эвелин поняла всё ещё до разговора за ужином. Слова отца о долге и будущем звучали привычно. На секунду ей показалось, что так будет даже проще — и эта мысль напугала её больше всего.

Последняя встреча в беседке была холодной и сырой. Эвелин говорила о семье, о невозможности пойти против воли отца, и вдруг поняла, что повторяет заученные фразы. На мгновение ей захотелось, чтобы всё это просто закончилось — выбор, боль, даже любовь. Она тут же испугалась этой мысли. Джеймс слушал молча. Он не просил её остаться.

Свадьба была пышной. Блэквуд-холл сиял огнями, гости заполнили залы. Эвелин стояла у алтаря, чувствуя тяжесть платья и странную пустоту внутри. В толпе слуг она увидела Джеймса. Он смотрел прямо, без упрёка. Когда она произносила клятвы, ей вдруг показалось, что кто-то неправильно назвал её имя, и лишь спустя мгновение она поняла, что это была она сама.

Блэквуд-холл остался прежним — массивным, уверенным в себе. А всё, что могло изменить её жизнь, осталось у ручья, в старой беседке, о которой со временем перестали вспоминать.