Тыковки Розамунды

Городок Спрингвейл был тем самым местом, куда судьба отправляет людей, чтобы они нашли себя. Доктор Роджер Стоун, свежеиспеченный выпускник медицинской академии, отчаянно нуждался в этом. Его направили сюда на практику в местную больницу — единственное трехэтажное здание в округе, выкрашенное в стерильный бело-салатовый цвет. Он снял небольшой домик на Тыквенной улице, 17. Дом был скромным. С верандой, увитой увядающим жасмином, и аккуратным палисадником, который явно жаждал чьего-нибудь внимания и навыков садовода.

Прямо через дорогу, в таком же, но куда более обжитом домике под номером 14, жила Розамунда Свитс. Ее рыжие волосы были цвета осенней листвы. Собранные в небрежный, но очаровательный пучок, из которого вечно выбивались непослушные пряди. Зеленые глаза всегда казались слегка улыбающимися, даже когда ее губы были сжаты в линию во время одного из ее ботанических или алхимических экспериментов. Она носила практичные платья с большими карманами, из которых то и дело выглядывали пакетики с семенами, пучки сухих трав или загадочные сверкающие камушки.

Роджер Стоун был ее полной противоположностью. Высокий, подтянутый, с темными, всегда идеально уложенными волосами и внимательным, серьезным взглядом человека, привыкшего нести ответственность. Его костюм всегда был безупречен, а на переносице красовались очки в тонкой металлической оправе, придававшие ему вид ученого из старинного университета. Он был поглощен работой с первого же дня. Его день начинался рано и заканчивался глубоким вечером. Он видел Розамунду лишь утром, когда выходил, торопливо поправляя галстук, чтобы успеть на первый обход, и вечером, когда возвращался, устало волоча ноги.

— Доброе утро, мисс Свитс, — бросал он ей, садясь в свою видавшую виды машину.

— Прекрасного дня, доктор Стоун, — отвечала она, сжимая в руке лейку и мечтая, чтобы он хоть раз задержал на ней взгляд чуть дольше, чем требовала простая вежливость.

Однажды ее мечта получила неожиданное подкрепление. Разговорившись в местной булочной с медсестрой Мартой, которая обожала сплетничать, Розамунда узнала потрясающую новость. Оказывается, строгий и сосредоточенный доктор Стоун был без ума от Хеллоуина. Марта со смехом рассказывала, как на предыдущем месте работы он собственноручно вырезал два десятка тыкв и устроил в больнице инсталляцию для пациентов.

Для Розамунды это было откровением. И планом. Если он не замечал ее саму, возможно, он заметит нечто созданное ее руками. Что-то грандиозное. И у нее было идеальное решение.

На ее заднем дворе, за домом, были разбиты несколько тыквенных грядок. Но в этом году должны были вырасти не простые тыквы. Розамунда достала с верхней полки в кладовой потертый кожаный фолиант с застежкой в виде совиного глаза. «Флора Магика», — прошептала она, проводя пальцем по золотому тиснению. Она нашла нужный рецепт: «Зелье Роста Гигантской Овощной Души». Ингредиенты были специфичны: роса, собранная с паутины при полной луне, измельченный корень солодки, лепестки огненной лилии и щепотка пыли с перекрестка.

Все лето Розамунда жила в ритме: работа, дом, тыквы. Каждый вечер, после того как солнце уступало место прохладе, она выходила во двор с лейкой, в которую была налита зеленоватая жидкость. Она поливала свои тыквы, шепча наговор, который знала лишь она да ее бабушка, такая же тихая ведьма. Тыквы отвечали ей, чуть слышно поскрипывая и наливаясь соком, их плети тянулись к ее рукам, словно ласкаясь.

Но однажды случилась беда. У нее закончилась пыль с перекрестка — ключевой катализатор, отвечавший не только за рост, но и за стабильность зелья. В отчаянии она порылась в старых запасах и нашла маленький, запыленный пузырек с этикеткой, на которой было неразборчиво написано что-то вроде «…пыль с п…».

— Сойдет! — решила Розамунда, — пыль и есть пыль… главное — магия!

Она не заметила, что порошок в пузырьке был слегка другого цвета. Она добавила его в зелье, встряхнула лейку и, как обычно, отправилась поливать своих зеленых питомцев.

Недели текли, превращаясь в месяцы. Жара спала, уступив место золотистой прохладе ранней осени. Тыквы созрели. Они были большими, красивыми, идеально круглыми и оранжевыми. Но они не были гигантскими. Они не потрясали воображение. Они были просто очень хорошими, качественными тыквами. Розамунда стояла посреди грядки, и ее сердце сжалось от разочарования. Ее грандиозный план провалился. Зелье не сработало.

Опустив голову, она все же решила довести начатое до конца. Если уж не удалось поразить его размерами, может, получится искусством. За неделю до Хеллоуина она взяла свой специальный ритуальный нож с резной ручкой и принялась вырезать на тыквах рожицы. Она вкладывала в это всю свою душу, всю свою невысказанную нежность к соседу. Одной тыкве она вырезала лукавую, подмигивающую физиономию, другой — широкую, добрую улыбку, третьей — задумчивое и немного грустное выражение «лица».

Она расставила их по всему двору: на крыльце, у забора, на старом пне под яблоней. Внутрь каждой она поместила по свече. Это выглядело мило, уютно, по-домашнему, но никак не волшебно. Она и не подозревала, что за этим наблюдает пара карих глаз из окна через улицу. Роджер Стоун, составляя отчеты, время от времени отрывался от бумаг и смотрел, как его соседка с энтузиазмом украшает свой двор. Уголки его губ непроизвольно поднимались в легкой улыбке. Ему это нравилось. Ему нравилась ее энергия. Но у него была уйма работы, и мысль о том, чтобы нарядить собственный пустынный палисадник, даже не приходила ему в голову.

Настал канун Хеллоуина. Розамунда знала, что Роджера вызвали на работу, чтобы подменить заболевшего коллегу. Ее надежды окончательно рухнули. Он пропустит праздник. Он не увидит ее тыквы, подсвеченные в ночи. Она сидела на кухне, уставившись в кружку с остывшим чаем, и слушала, как за окном воет осенний ветер. Она была сильно расстроена.

Но судьба, а точнее ответственный подход доктора Стоуна к обязанностям, внесла коррективы. Он справился с работой быстрее, чем ожидал, и его отпустили. Усталый, но довольный выполненным долгом, он ехал домой по темным улицам Спрингвейла. Подъезжая к своему дому, он замедлил ход. Его взгляд привлекло мягкое, теплое свечение около дома Розамунды.

Он припарковался и вышел из машины. Его собственный двор тонул во мраке, а двор мисс Свитс был похож на островок уюта и света в холодном осеннем океане. Тыквенные головы с забавными рожицами мерцали из темноты, отбрасывая на траву причудливые тени. Это было настолько красиво и уютно, что он, не раздумывая, толкнул калитку и зашел к ней во двор.

Он наклонился над тыквой, которая подмигивала ему одним вырезанным глазом. Свеча внутри нее трепетала, играя бликами на стеклах его очков.

— Ну и ну, — тихо произнес он, восхищенный.

— Какая красота…

И тут тыква с лукавой физиономией, над которой он склонился, шевельнулась и тихим, скрипучим, как старые половицы, голосом спросила.

— Ну что, я тебе нравлюсь?

Роджер замер, не веря своим ушам. Он решил, что это галлюцинация от усталости. Но прежде чем он успел что-либо сообразить, тыква с широкой улыбкой, стоявшая по соседству, обиженно проворчала.

— Это я ему нравлюсь! Посмотри на мои идеальные зубки!

Усталый мозг доктора, привыкший к логике, диагнозам и анатомическим атласам, напрочь отказался обрабатывать эту информацию. По его спине пробежал ледяной холод. Он громко, не по-мужски взвизгнул и инстинктивно рванулся назад, к калитке.

Но одна из тыкв, та самая, с грустным выражением «лица», молниеносно выбросила свою гибкую, одеревеневшую плеть и ловко поставила ему подножку. Роджер полетел вперед, роняя очки. Он упал на мягкую траву покрытую опавшими листьями, и прежде чем он успел опомниться, та же плеть обвилась вокруг его щиколотки и потащила его обратно, к подмигивающей тыкве.

— Не пугайся, красавчик, — проскрипела она, и ее вырезанный рот изогнулся в двусмысленной ухмылке.

— Поиграем?

В этот момент дверь дома с треском распахнулась, и на крыльцо выскочила Розамунда в махровом халате и с метлой в руках.

— Да что же это такое! — закричала она, не на доктора, а на тыквы.

— Немедленно отпустите его! Я вас не для этого растила! Я же говорила, никаких фривольностей! Доктор мой!

Она взмахнула метлой и шлепнула ею по нахальной тыкве. Та мгновенно отпустила Роджера, ее плеть безвольно шлепнулась на землю, а на физиономии появилось выражение виноватой скуки.

Следующие несколько минут прошли для Роджера в тумане. Он помнил, как Розамунда помогла ему подняться, как повела в дом, усадила в глубокое кресло у камина и налила чего-то горячего и крепкого. Он пришел в себя, держа в руках кружку с ароматным кофе. Его очки лежали на столе, чисто вытертые.

— Что… что это было? — его голос все еще дрожал.

— Где вы взяли такие… такие подвижные фигуры? Это какой-то новый технологичный проект?

Розамунда, стоя у печки и разрезая тыквенный пирог, вздохнула. Она поняла, что скрывать правду бессмысленно.

— Нет, доктор Стоун. Это не технологии. Я их вырастила. И вырезала. Сама.

— Но они… они говорили! И эта… лоза… — он с содроганием посмотрел на свою щиколотку.

— Они говорили, — подтвердила она, ставя перед ним тарелку с пирогом.

— Потому что они волшебные. А я ведьма. Неплохая, надо сказать, хоть на этот раз у меня и вышел небольшой прокол с ингредиентами. Видимо, пыль была не с перекрестка. Она добавила им… эмм… некоторой амурной импульсивности.

Роджер уставился на нее. Врач в нем требовал диагноза: нервное истощение, переутомление, галлюцинации. Но ее слова звучали так искренне, а пирог пах так божественно, что он не мог просто это отвергнуть.

— Я вам не верю, — сказал он, но в его голосе уже не было уверенности.

— Тогда пойдемте, — предложила Розамунда, протягивая ему руку.

Они вышли на крыльцо. Тыквы, заслышав их, сразу же оживились. Послышался тихий гомон: «Он вернулся!», «Смотрите-ка, он с нашей хозяйкой!», «А я говорила, что он милый!».

— Тихо! — скомандовала Розамунда, и гомон стих.

— Вам было велено молчать и выглядеть прилично. А теперь… покажите доктору, на что вы действительно способны. Без вольностей. Просто небольшое представление.

Она щелкнула пальцами. Из ниоткуда, из самой осенней ночи, полилась тихая, завораживающая музыка. Там был и шаманский бубен, и ветер, и переливы женского голоса. И тыквы начали светиться. Не просто гореть ровным светом, а пульсировать в такт музыке. Они переливались от ярко-оранжевого до нежно-золотистого, мигали, затухали и вспыхивали вновь, создавая сложный, живой световой узор. Они танцевали тихий, немой танец света и тени. Это было потрясающе красиво.

Роджер Стоун смотрел, завороженный. Его научный, рациональный мир дал трещину, и в эту трещину хлынуло нечто удивительное и прекрасное. Он смотрел на мерцающие тыквы, на этот маленький кусочек волшебства здесь, в сонном Спрингвейле, и его сердце, привыкшее биться ровно в такт кардиограмме, застучало чаще.

Он медленно повернулся к Розамунде. И впервые увидел ее. Действительно увидел. При свете волшебных тыкв ее рыжие волосы горели, как настоящее пламя, в ее зеленых глазах отражались танцующие огоньки, а на губах играла смущенная, но счастливая улыбка. Она была не просто его соседкой. Она была создательницей этого чуда. Она была самой очаровательной женщиной, которую он когда-либо видел.

— Я… я восхищен, — выдохнул он, и его голос стал мягким.

— Это самое невероятное, что я видел в жизни.

И его взгляд, наконец, задержался на ней. Не скользнул мимо, а остановился, изучая, открывая для себя. Он заметил веснушки на ее носу, смешную ямочку на щеке и тот самый огонек в глазах, который затмевал все тыквы мира.

— Спасибо, — прошептала она, и ее щеки залились румянцем.

— Нет, это вам спасибо, мисс Свитс… Розамунда, — поправился он.

— Вы невероятно талантливы. Ваши тыквы и вы не просто привлекли мое внимание. Вы его… захватили. Полностью.

Он взял ее руку, и его пальцы, привыкшие к стерильным перчаткам, оказались на удивление теплыми. Рядом с ними, в темноте, тыквы, соблюдая приказ хозяйки, тихо и благоговейно мерцали, освещая начало самого настоящего, совсем не волшебного, но оттого не менее прекрасного романа. Так Хеллоуин, говорящие овощи и одна небольшая ошибка в рецепте все же помогли исполнить заветное желание ведьмы Розамунды.