Тыква, которую вежливо называли Выква

Меня зовут Тыква. Или, если уж начистоту, это было моё имя до всей этой истории с Великим Этикетом. Я помню те дни, когда мир был простым и честным. Солнце было просто солнцем, дождь — дождем, а я была просто Тыквой.

Моя бабушка, Пелагея, приходила каждое утро, щуря свои добрые глаза на восход, и говорила: «Ну что, тыковка, потянулась к солнышку? Сейчас водичкой полью, ты не горюй».

А потом началось.

Сначала с улицы донеслись странные речи. Люди, которые раньше кричали: «Петька, ты куда прёшь, зараза?», теперь говорили: «Петр Анатольевич, вы не могли бы уступить мне дорогу, так как вы вероятный носитель коронавируса?».

Это было долго, муторно и абсолютно бессмысленно. Я, конечно, растение, но даже мне было понятно, что от всех этих «вы» на душе не всегда теплеет.

Потом бабушка Пелагея принесла из сельсовета листовку. Она прочла её вслух, для меня, кабачков и огурчиков:

—«Указ… обращение на «ты»… отныне запрещено… является оскорблением… карается…»

Она смяла бумагу и фыркнула:

— Чушь собачья. Как я могу «выкать» своему собственному урожаю? Он же подумает, что я ему теперь чужая!

Но соседка Мария Иванна, думала иначе. Я её всегда недолюбливала. Она пахла не землей и пирогами, как бабушка, а чем-то резким и чужим. Канцелярией и гражданским обществом.

И вот однажды она привела за собой Человека в Плаще.

— Вот, гражданин инспектор, — пропищала она, — объект антиобщественного поведения. Прямо на грядке. Слышала своими ушами — «тыкают»!

Человек в Плаще достал блестящий планшет и уставился на меня. Его взгляд был холодным, как внезапный град.

— Гражданка Пелагея, — сказал он безразлично. — Данный овощной объект внесен в реестр с соблюдением норм речевого этикета. Его наименование — «Тыква» — признается нелегитимным.

Бабушка всплеснула руками.

—Да вы что, милок! Она же Тыква! По паспорту! Сорт «Волжская серая»!

— Отныне официальное имя — Выква, — отрезал инспектор. — И вам надлежит использовать исключительно уважительную форму обращения. Во избежание конфискации мимики.

Они ушли.

Бабушка грустно посмотрела на меня и вздохнула:

— Ну, выходит, теперича ты у меня… Выква. Прости ты... простите вы меня, голубушка.

Меня переименовали. На мою табличку, где бабушка корявым, но душевным почерком вывела «ТЫКВА», приклеили казенную бумажку с надписью «Г-жа ВЫКВА».

Это было унизительно. Кабачки, те простые ребята, шептались: «Слышь, Тыкву выключили». А огурцы, известные сплетники, так и вовсе стали меня сторониться, потянулись усами к забору.

Жизнь стала серой и вежливой. Бабушка, поливая меня, бормотала:

— Вот, испейте, госпожа Выква. Извините, если что не так.

От этого у меня внутри всё сжималось. Я чувствовала, как мой собственный сок становится горьким от тоски.

А однажды ночью грянула гроза. Такая, какой не было сто лет. Небо трескалось пополам, ветер выл, а дождь хлестал так, будто хотел смыть всю эту глупую вежливость с лица земли.

И от самой большой молнии, которая ударила где-то рядом, в старый дуб, я почувствовала не боль, а невероятный прилив сил. Во мне вскипела вся моя тыквенная сущность, всё моё естество, которое отказывалось быть «Выквой».

Я росла. Я распирала кожуру. Я была полна гнева и любви к старой, простой жизни.

Утром бабушка Пелагея вышла на огород и ахнула. Я была огромной, ярко-рыжей и, самое главное, той таблички с «Выквой» на мне не было.

Её смыло ливнем. А под ней проступила, будто проявленная солнцем, старая, родная надпись: «ТЫКВА».

Бабушка подошла ко мне, протянула руку и, заглядывая мне в бочок, прошептала с робостью и надеждой:

—Вы… выросли…

Я не выдержала. Внутри у меня что-то перевернулось, и я качнулась на плети, задев бабушкин подол.

—Да ты что, бабуль, Тыква я. Таня Тыква. — проронила я тёплым, бархатным голосом. — Не поверишь, как я соскучилась по этому слову.

Бабушка не испугалась.

Она присела на корточки и рассмеялась, а по лицу у неё текли слезы, смешанные с каплями утренней росы.

—И я, доченька, и я.

С тех пор в нашем огороде снова зазвучало простое, честное «ты». Сначала только между нами.

Потом бабушка так же стала разговаривать с помидорами и огурцами.

А однажды, когда к ней зашла та самая Мария Иванна, бабушка, не моргнув глазом, сказала:

— Знаешь что, Маша, а ты не могла бы ты мне передать ты тот рецепт?

И что вы себе думаете?

Мария Иванна сначала покраснела, потом побледнела, а потом… улыбнулась. Словно с неё сняли тесный, неудобный корсет.

Говорят, самые прочные революции начинаются не на площадях, а в тихих огородах. Моя началась с того, что я просто отказалась быть Выквой. Потому что даже самая вежливая вежливость должна быть к месту. А эпоху может спасти одно простое, душевное, настоящее «ты».