Тыквенный переполох, или Апокалипсис на грядке

«Дача — это отдых, говорили они. Пока брокколи не устроила блицкриг.»

Пролог: Из личного архива Евгения Петровича

Они пришли не сразу. Сначала были намёки. Подозрительные круглые тыквы, что сами выбирали позицию на участке. Брокколи, что стояли в строю, как будто выжидали сигнала.

А потом — тишина. Слишком густая. С прицелом...

Я видел такое однажды — в девяностых, перед одним... непростым заданием.

Хотя нет, это была совсем другая история. Там не было томатных диверсантов.

Всё началось с воды.

Ты просто поливаешь грядку, а она в ответ... смотрит. Не в переносном смысле — прямо физически.

Как будто редиска тебя оценивает. Словно тыква считает движения.

И вот ты стоишь, бывший полковник, ветеран, человек, привыкший к боевому уставу и полевым сборам,

— А перед тобой кабачок.

Смотришь на него, он на тебя. Ты — с тяпкой. Он — с планом.

И в этот момент всё, что ты знаешь о мире, перестаёт работать.

Потому что ты вдруг понимаешь: ты больше не дачник.

Ты последний оплот здравого смысла.

Ты стоишь на границе — между цивилизацией и салатом.

И пусть весь мир считает тебя чудаком — у тебя есть лопата. А значит, ты не сдашься.

Подпись: Е. Петрович, записано между двумя волнами томатной агрессии. Чертова тыква снова пульсирует. Конец записи.

Утро в Зелёной Гавани наступало не с визга сирены или грохота выстрелов, как привык Евгений Петрович. Оно начиналось с мягкого, почти ласкового шороха воды из шланга, который в его руках, несмотря на всю его грозную боевую историю, превращался в нечто среднее между высокоточным ирригационным инструментом и древним боевым посохом.

Бывший спецназовец, чьи руки ещё помнили тяжесть автомата, холод стали и жар раскалённого ствола, теперь с нежностью, граничащей с болезненной дотошностью, поливал грядки.

Евгений, пятидесятилетний мужик с квадратной челюстью и глазами, в которых навечно застыла усталая бдительность, нашёл своё «мирное убежище» в этом крохотном, но тщательно обустроенном огороде.

Десять соток земли, заботливо огороженные высоким деревянным забором, были его личной демилитаризованной зоной, его психотерапевтическим кабинетом под открытым небом.

Здесь не было взрывов — только цветение.
Не было приказов — только шёпот ветра в листьях.
И почти не было людей, что, по мнению Евгения, было самым большим преимуществом.

Городская суета, пробки, бесконечный поток новостей о мировых катаклизмах — всё это осталось там, за воротами, в прошлой жизни, которую он старательно выкорчёвывал из себя, как сорняки. Здесь главным мировым кризисом мог стать разве что подгнивший огурец или наглая слизняковая диверсия.

Каждая капля, словно снайперский выстрел, попадала точно в цель — к корням молодой редиски, которую он называл «младшим составом», или под куст ещё не окрепшего перца — «зелёных новобранцев».

— Строй держим, салаги, — бурчал он себе под нос, — а то устрою марш-бросок до компостной ямы.

Евгений не просто поливал; он проводил утренний обход, ревизию личного состава, строго оценивая боеготовность каждого корнеплода. Солнце только-только начинало пригревать землю, и над грядками витал восхитительный, терпкий запах свежей листвы и мокрой почвы.

Влажный воздух приятно холодил лёгкие, а тишина была мягкой и умиротворяющей, словно лёгкое утреннее облако, окутывающее сад.

— Ну что, красавицы мои, растём? — басил он, склонившись над тремя исполинскими тыквами, что лежали, как спящие оранжевые бомбы. — Скоро на выставку, не подведите. Второе место — это позор для рода Семечкиных, запомните. А то отправлю на компост, без права на реабилитацию. И никаких помилований. Вы знаете, я суров, но справедлив.

Он похлопал по самой крупной тыкве, прозванной им «Главнокомандующий». В этот момент по его телу пробежал странный электрический разряд, словно по проводам. Тыква, та самая «Главнокомандующий», чуть заметно дернулась. Не просто завибрировала от его прикосновения, а как-то… перекатилась на пару сантиметров. Причём не в бок, как если бы земля просела, а вперёд, прямо по направлению к нему, словно пытаясь проскользнуть мимо.

Евгений моргнул, потом ещё раз, протёр глаза тыльной стороной ладони, испачканной в земле.

— Стареешь, Петрович, — хмыкнул он вполголоса, пытаясь отогнать лёгкое беспокойство. — Мерещится всякое. Пора завязывать с просмотром фильмов ужасов перед сном — и так жизнь полна приключений.

Он отмахнулся от этого ощущения, как от назойливой мухи, и направился к брокколи.

Эти «зелёные мозги», как он их называл, были теми ещё типами: стоят себе, притворяются невинными овощами, а на самом деле явно что-то мутят. Шеренги у них — хоть сейчас на плакат «Служу грядке!»: каждая зелёная шапка стоит с видом, будто она здесь главная по обороне.

Евгений шёл по узкой тропинке между грядками, сосредоточено проверяя листья на наличие вредителей.

Один шаг, другой. И тут — бац! Нога предательски наткнулась на что-то твёрдое и упругое. Евгений нелепо взмахнул руками, рухнул на одно колено, приземлившись в мягкую землю.

Перед ним, прямо на тропинке, словно выросшая из ниоткуда, лежала головка брокколи. Огромная, идеально круглая, нетронутая — будто только что выскользнула из земли. Она не просто «была» — она появилась там, где секунду назад её не было.

Брокколи выглядела нахально, даже снисходительно, словно с удовольствием наблюдала за его падением, как зритель на арене цирка. Петрович поднял взгляд на ближайший грядку, с которой, по логике, эта оторвавшаяся голова должна была бы прикатиться. Но она была целой и не тронутой.

— Тьфу ты, зараза! — проворчал он, поднимаясь и отряхивая землю с колен. — Ты что, сама сюда прикатилась? Или это диверсия какая? Вы, капустные, вечно на ножках — всё куда-то катитесь, словно ищете дыру в обороне. Я не удивлюсь, если завтра они в бой пойдут, с визгом и пеной у рта. А потом будут требовать пайков и отпуск на грядках по южнее.

Он пнул капусту, и она, словно зелёный мяч, покатилась по тропинке.

В тот же миг, как будто в довершение абсурда, рядом с местом «преступления» брокколи из земли с тихим, но отчётливым «чпок!» выпулилась морковка. Не просто выскочила, а именно выстрелила, оставив за собой лёгкую дымку земли и немой вопрос: «Что, мать его, здесь происходит?»

Оранжевая и упругая, она прошила пространство в каких-то двух сантиметрах от его уха. Удар о забор был сухим, с еле заметным дрожанием досок, а верхушка, с остатками земли, торчала из дерева, как маленький зелёный флажок, поставленный врагом в знак захваченной территории.

Евгений медленно выдернул морковку из забора, покрутил её в руках, потом подошёл к грядке, откуда она «стартовала». Ровная, идеально круглая лунка, словно кто-то выдернул её хирургически точным движением. В животе неприятно заныло.

— Ладно, хватит с меня на сегодня, — пробормотал он, нервно смеясь. — Пора завязывать с этими бдениями у грядок и постоянным общением с флорой. Спецназовцы крышей едут медленно, но верно. Или это просто кризис среднего возраста, помноженный на сельский фэн-шуй и затяжной овощной сезон? Я явно перегружен. Надо отдохнуть. Да и в боевом уставе нигде не сказано, что командир обязан разговаривать с капустой после отбоя.

Он покачал головой, но глаза, привыкшие к скрытой угрозе, сканировали грядки, растянувшиеся перед ним ровно, как армейский строй перед ночной вылазкой.

В этот момент ему показалось, что капуста на дальней грядке как-то уж слишком пристально на него смотрит, а листья, похожие на сотни маленьких ладошек, тихонько аплодируют его замешательству. Это был не ветер, не усталость. Это было предвкушение.

И где-то в глубине огорода, совсем неслышно, что-то шевельнулось.