Тьма, и дальше никуда

– Я знаю, что ты не мой сын.

Отрываю взгляд от тарелки и смотрю на мать. У нее черные волосы и размытые татуировки на худых руках. Лине уже под шестьдесят, ее неформальная молодость пришлась на перестройку и начало девяностых. Дочь партийного работника и учительницы, Лина дралась с ментами, тусовалась с панками, пила и кололась, падала на самое дно и выбиралась оттуда, но только лишь для того, чтобы вновь нырнуть в пучину анархии.

Однако все это осталось в далеком прошлом – сейчас мама сидит со мной на маленькой кухоньке двухкомнатной квартиры, а в метре от нас под столешницей гудит стиральная машинка.

– Тогда кто же я, мама? – осторожно спрашиваю я.

Мне тридцать лет. Я не похож на мать, у меня светлые волосы до плеч и бледная кожа. Глаза голубые на контрасте с материнскими черными.

– Я не знаю. Но ты – не Демьян.

В последнее время она говорит это все чаще. Все чаще Лина поглядывает на меня и вслух сомневается, настоящий я или нет.

– Мам, ну не говори ерунды.

– А я и не говорю. Я знаю, что ты – не он.

– Вот Ирке будет интересно это услышать. А уж Роме как. Ты-то ему, оказывается, не бабушка, – пытаюсь все свести к шутке.

Неформалка на пенсии качает головой.

– Иди уже домой, а то поздно будет по улицам ходить.

– Мам, сейчас двадцать пятый, а не девяносто пятый.

– Тогда иди домой, чтобы жена тебя не искала.

Я встаю и несу тарелку к раковине. Выбрасываю присохшую гречку – никогда ее не любил. Хочу помыть посуду, но Лина меня останавливает.

– Я сама, – в голосе ни намека на подозрение или недоверие. Словно фраза про то, что я ей не сын, являлась чем-то сродни «молоко подорожало».

Завязываю шнурки, накидываю джинсовку. Мать поправляет мои волосы.

– Скажи Роме, чтобы зашел, я с домашкой по математике помогу. Пропить можно все, включая молодость, но не золотую медаль гимназии при МГУ.

Я обнимаю мать на прощание и ухожу в ночь.

Мои шаги гулко отдаются по подъезду.

Летняя ночь полнится пряным воздухом, а ветер щекочет лицо, когда я выхожу на улицу. Распахиваю руки, будто пытаясь объять нечто невидимое, а затем позволяю темноте забрать мой человеческий облик.

Я иду искать кошмары.

Огни почти нигде не горят – спальный район затих. Спят дети и подростки, взрослые и старики. Засидевшиеся у компьютеров и безнадёжно сбившие режим пока не интересуют, к ним я приду утром, если захочу. У таких обычно сон беспокойный, и кошмары им снятся куда чаще, чем нормальным людям.

Прохожу сквозь стену на третьем этаже соседней пятиэтажки и оказываюсь рядом с температурящей девушкой. Рыскаю по ее пижамным карманам и нахожу кошмар, он похож на дергающегося зеленого паука. Зеленый паук «показывает» мне, как спящая девушка теряется в городе, потом опаздывает на работу и на самолет, как падает на асфальт и не может встать, придавленная весом рюкзака. «Беспомощность и раздражение», – говорит мне паук, прежде чем исчезнуть в моей сумке из кожи огненного змея.

Ныряю этажом вниз сквозь пол. На драном линолеуме, свернувшись калачиком, лежит пьяный мужчина. Его кошмар похож на маленького чертенка, из-за него выпивохе кажется, будто его тело разлагается заживо. Чертенок почти добровольно прячется в сумку. Порой сознание человека слишком стремное даже для кошмаров.

Дальше мне не везет – люди либо не спят, либо не видят кошмаров. Обычные сновидения меня не напитывают: от них остается лишь привкус, как от дистиллированной воды. Мне нужны именно кошмары, чтобы оставаться Демьяном, растить ребенка, быть примерным супругом, помогать матери, петь и играть на гитаре в фолк-рок группе, гипнотизируя толпу музыкой и голосом.

Паук и чертенок растворяются в руках, стоит опустошить сумку. Однако же этого недостаточно... Нужен еще хотя бы один кошмар.

Раньше я легко получал дурные сновидения от жены: Ира беспокойно спала, ее перевозбужденное сознание театральной актрисы с радостью подсовывало сны о забытых ролях, потерявшемся ребенке, обо мне, сбитом машиной. Но спустя десять лет совместной жизни кошмары просто перестали являться ей. Да и к сыну моему они больше не суются.

Светает, и я морщусь от солнечного света. Тело не подчиняется, я никак не могу вернуться в полноценный человеческий облик.

Моя мать, кажется, уже легла. Я поднимаюсь в воздух и вновь оказываюсь в старенькой двушке, где настоящий Демьян провел свое детство.

Мама спит, накрывшись с головой пледом. В комнате душно, на автомате хочется открыть окно, но призрачные пальцы проваливаются сквозь шпингалет.

Кошмар не заставляет себя ждать. Он похож на маленького огненного змея, почти такого же, как тот, что стал материалом для сумки, только в сто раз меньше. Касаюсь змейки, и та шипит как бекон на сковородке.

…Родня считала, что Демьян был Лине наказанием за лихую молодость. Она же в нем видела своего погибшего мужа, который в двадцать пять лет попал под машину пьяного мажора. Жестокий, неуправляемый мальчишка со светлыми кудрями и голубыми глазами. Демьян сбегал из дома, воровал, а потом слезно просил прощения. Бил девушек, с которыми встречался, доставал запрещенку. Лина его любила, хотя к его семнадцати годам уже, кажется, и сама хотела, чтобы сын загремел за решетку и никогда оттуда не возвращался.

Сколько любви было именно к Демьяну, а сколько к его погибшему отцу?

Должно быть, желания сбываются – того Демьяна и правда больше нет. Я видел, как его бывшие друзья тащили бесчувственное тело еще живого юноши к болоту, каких здесь, под Питером, больше, чем машин во дворах. Я особо не разбирался, что там произошло. Может быть, прилетела карма по голове в лице пьяного товарища. Может, намеренно заманили в лес, чтобы поквитаться. Кто теперь скажет?

Я тогда украдкой наблюдал за происходящим, из любопытства примерив на себя облик мертвого Демьяна. Мне понравилось быть человеком – чувствовать, как бьется сердце, как сокращаются и расширяются легкие. Понравилась музыка в телефоне у Демьяна: пауэр-метал, так (я это потом узнал) называется этот жанр. Песня меня зацепила, но позже я так и не смог найти ее, и мелодия напоминала время от времени о себе, словно надоедливая муха.

Потом была рыдающая Лина, недоумевающие товарищи, которые поняли, что их не посадят, но не могли взять в толк, почему я все еще живой. Теплый ужин, горячий чай. И я решил остаться.

Было очень жалко ту, что назвалась моей матерью, а через полгода я встретил Иру, и было в ней столько человеческого огня, что больше и помыслить не смел, чтобы покинуть Срединный Мир, вернувшись в лесную тень.

***

Я подцепляю кошмар, чтобы напитаться им, и наблюдаю отголоски той истории, которую должна была увидеть Лина.

В этом кошмаре ее сын оказывается чужаком. Из леса вернулся не тот Демьян, мальчик без совести и сострадания, а кто-то другой, старательно притворяющийся человеком. Лина смотрит в мое спящее лицо, и ей кажется, что я вот-вот превращусь в чудовище. Потом в этом кошмаре появляются Ира и Рома. С Ромой тоже что-то не так, ведь если что-то не так с отцом, то и с ребенком тоже.

Я качаю головой. Рома – нормальный, ему не нужно ловить кошмары, чтобы выжить. Правда, однажды он взял мою сумку и сказал, что огненный змей, кажется, поет. Может, и есть у мальчишки какой сверхъестественный дар, к добру или к худу.

Огненная змейка растворяется в моих руках, и я, наконец, возвращаю себе человеческий облик. Вдыхаю полной грудью и вешаю кожаную сумку, следом за мной ставшую совершенно обыкновенной, на плечо.

– Демьян, – шепчет мама, – ты там береги себя.

– Хорошо, мам, обязательно, – на прощание улыбаюсь я.