Тьма иных миров

Это был тяжёлый день... Тяжёлая ночь... Месяц... Год.

Мироздание словно отвернулось от моей семьи.

Я вслушивался в завывания ветра, что пытался заглянуть в окно, когда дверь моей комнаты приоткрылась, впустив неуверенный свет лампадки.

— Хауи. Ты не спишь? — тихий, как плеск ночного водоёма, голос мамы проник в комнату. — Тебя зовёт дедушка. Он хочет с тобой поговорить.

Я аккуратно встал с кровати. Казалось, каждый лишний скрип был подобен кощунству.

Тени всё менее охотно отступали по мере приближались к спальне деда. Двери отворились медленно со скрипом, будто не желая нас пускать. У кровати, накрытой балдахином, столпились тётушки.

— Оставьте нас, — родной голос дедушки, обычно наполненный живыми красками, был сухим и бесцветным.

Тётушки взволнованно встрепенулись.

— Я. Тут. Ещё. Хозяин, — он вложил в эти слова всю былую силу. — Оставьте нас. И заприте дверь.

Тётушки нестройно потянулись на выход.

— Ты тоже, Сара, — обратился он к маме, всё ещё придерживающей меня за локоть. Я слышал, как она набрала воздух в лёгкие, чтобы возразить. Но сдержалась и тихо вышла.

— Хауи... — осенними листьями прошелестел голос из-под балдахина. — Подойди, малыш. Нужно поговорить.

Когда я подошёл к кровати, я услышал тихое:

— Присаживайся.

Я наконец смог разглядеть деда. Его лицо, ещё недавно наполненное жизнью, сегодня напоминало мумию. И лишь в глазах теплились угли его прошлой личности.

— Это должен был быть долгий разговор. И произойти он должен был не сегодня. Но обстоятельства и... Время. Время... Его осталось слишком мало.

Повисла долгая пауза, во время которой дедушка будто пытался подобрать нужные слова.

— Я не рассчитал силы, малыш. Не рассчитал... Хауи. Ты умный мальчик... Твой разум крепок. Я уверен, ты выдюжишь. Несмотря на то, что мы не успели...

Снова наступила долгая тишина.

— Справишься...

— С чем справлюсь, дедушка?

Новая пауза. Глаза деда бегали, будто он пытался вспомнить нечто.

— С долгом, — наконец смог собрать мысли в кулак дедушка. — Главное — не бойся. Что бы ты ни увидел... ни почувствовал... Страх губителен... Обещание... Обет... Клятва... Успеть.

Снова наступила пауза. Тени сгрудились над островком света. Они были настолько плотными, что за пределами крошечного пятачка света от свечи у балдахина было невозможно рассмотреть ничего.

— Tangwyllt, — произнёс дедушка. Свеча разгорелась ярче, загоняя тени в дальние углы.

— Ты доверишься мне, Хауи? я кивнул. Неужели он, тот, кто заменил мне отца, ожидал иного ответа? — Я проиграл, малыш, нырнул слишком глубоко. Увидел, что нельзя. Оно хочет уничтожить всё моё. Превратить в пустоту. Стереть это. Я с трудом его сдерживаю. Мы не можем проиграть. Мы не можем исчезнуть. У нас есть долг...

Это было похоже на горячечный бред. Но... от его слов, интонаций, голоса действительно веяло неподдельной жутью. Будто влажный туман холодным щупальцем пробрался мне за шиворот, и стягивается вокруг шеи.

— Ты доверишься мне, Хауи? — повторил дедушка.

— Да, дедуля, да.

— Скажи что принимаешь долг.

— Хорошо, дедуля, принимаю.

Дедушка улыбнулся, из последних сил поднял руку, ухватил меня за кисть, сжал её в кулак и обмяк, будто воздушный шарик, из которого выпустили воздух.

Замешательство. Я не знал, что делать. Я просто не мог поверить, что дедушка взял и умер.

Мою грудь сдавливали тиски, и я не мог набрать воздуха, чтобы позвать кого-нибудь. Слезы заполнили мои глаза, их поток был на столько плотным что я ничего не видел.

Я не видел, что тени, до сего момента притаившиеся в комнате подобно стервятникам, наконец пришли в движение. Они сползались подобно змеям, продавливая едва трепещущий круг тусклого света, что давал дрожащий огонёк свечи.

Я машинально посмотрел на свою руку. на ладони, проступал бледный, как старый шрам, знак — тонкий круг, пересечённый тремя параллельными линиями. Он слегка ныл — не больно, но отчётливо, будто сохранял в себе жар ожога.

— Tangwyllt, — выдохнул я почти беззвучно, не столько вспомнив, сколько позволив слову само всплыть в горле.

Огонёк свечи дёрнулся, словно подхваченный невидимым сквозняком, и вспыхнул сильнее. Тени зашипели. Они откатились, но не ушли: смялись в углах, слиплись за резной ножкой кровати, стянулись под комод, где в темноте блеснули две, нет, четыре... нет, я не хочу считать... точки, похожие на глаза.

— Дедушка?.. — я потянулся к нему по привычке, в поиске поддержки.

Лицо застывшее, спокойное и чужое. Рот приоткрыт так, будто он всё ещё собирается сказать «успеть» и не может найти воздух для последнего слога.

Дверь за моей спиной — та самая, что тётушки заперли снаружи, — тихо скрипнула. Я дёрнулся, но щеколда была на месте. Скрип повторился... нет: это был не скрип, а трение. Будто по той стороне кто-то провёл чем-то мягким и липким, ощупывая дерево. Потом — лёгкий вдох, как если бы дверь попытались втянуть внутрь комнату, вместе со мной, балдахином и свечой.

Я сглотнул.

— Не бойся, — услышал я шёпот. Но это был не голос. Эту мысль, произнесённую моими губами, будто принёс далёкий ветер. В ней не было утешения. Она скорее проверяла: боюсь ли. Ей было интересно. Она без страха смотрела в глубины, сколько себя помнила. И была уже не способна бояться.

Я повторил:

— Tangwyllt.

Свеча подняла пламя ещё выше. Стало видно всё до последней пылинки, что должны были танцевать в воздухе, но двигались, будто застряли в болотной жиже.

— Успеть, — произнесли мои губы.

Знак на моей руке вспыхнул, почти обжёг, и тянущаяся к ногам тень от стойки балдахина дрогнула, а я почувствовал в руке странный предмет: три стержня, исписанных узорами, закрепленными на кольцо.

Предмет был прохладным, но в нём пульсировало едва заметное тепло, совпадавшее с ритмом знака на руке.

В полосе света, что падала на порог от свечи, я увидел, как что-то выползает — не телом, не лапами, а тенью, маслянистым пятном. Мозг попытался дорисовать подробности, и я, поймал себя на том, что рисую... нечто, не способное уложиться в человеческом сознании. Я резко отдёрнул взгляд.

— Не смотреть. Оставить пустоту пустой, — прошептал я. «Разум даёт чудовищам форму. Пока формы нет — у них нет влиять на мир». Так было в сказках, что рассказывал дедушка. Движения, которые я теперь мог видеть только краем глаза, будто замедлились. Мантра, которую он говорил мне ночами, когда приходил защитить от кошмаров, что преследовали меня во снах... Я понял о какой подготовке говорил дедушка.

Я огляделся. На прикроватном столике — облезлый, в пятнах, том в чёрном переплёте. Тот самый, из которого дедушка когда-то читал про чудовищ, притаившихся в глубине. На корешке — буквы, которые я не мог разобрать. Рядом — полупустой коробок спичек, и маленькая жестяная баночка.

Я повертел баночку: внутри звякнуло, и я, не думая, распахнул её. В нос ударил резкий запах — не то соли, не то железа. Кусочек мела и несколько старых, железнодорожных костылей. Железо. Я помнил — железо «они» не любят. Но главное — это мел. Как только связка коснулась его, она рванула из моих рук и зависла над ковром, что лежал рядом с кроватью.

Я подскочил и сдёрнул ковёр. Под ним обнаружилась едва заметная кайма — будто кто-то провёл мелом круг. И в центре круга аккуратное отверстие. Ключ, зависший над ним, гудел от нетерпения. Я спустился с кровати, сел на колени в круге. Его граница будто отпугивала тени. Я вспомнил, как дедушка учил меня рисовать узоры в этом круге. Детская игра. «Игра ли?» — мне стало нехорошо.

Я попытался схватить ключ, но тот крепко держался за воздух, на расстоянии пары футов от щели... Нужно воспользоваться мелом?

Я повёл первую дугу.

Фигура была сложной. Сначала — большой круг. Внутри — второй. Меж ними — «дорожки»: петли, трижды огибающие центр. Я вплетал углы, узлы, короткие штрихи-зубцы. Там, где линии сходились, я ставил точки дед называл их «якорными точками». Я весь дрожал, но руки уверенно выполняли все необходимые построения.

Тьма снова придвинулась искажая пространство. Прямые углы стали острыми. Звук стал глуше: свеча больше не трепыхалась, она застыла как застрявшее в янтаре насекомое. Воздух стал вязким, пахнуло сыростью. Тени жались к кругу, будто кто-то неведомый упирался ладонями в невидимые стены и пытался их продавить. Доски под коленями заледенели.

— Tangwyllt.

Я продолжал.

Внешний круг я перетянул тринадцатью параллельными чертами — каждая наполовину выходила наружу, наполовину уходила внутрь, все они сходились в одной точке. Сложной частью были «спирали». Они не лежат на пересечениях, их положение можно только почувствовать. Из них должна упасть сила. Свеча пригнулась, пламя потемнело.

Давление на грудь стало отчётливым. Будто на меня закутали в одеяло, смоченное в ледяной воде. Я вдохнул — но не почувствовал воздуха. Звук ушёл совсем, остался только стук сердца, тугой и редкий. Круг ощутимо сжался — не линиями, нет, внешним радиусом: тени придавили его края, меловая крошка поползла внутрь, как песок по склону. Геометрия пространства сходила с ума. Силы, что сошлись в этой маленькой комнате, сжимали и растягивали её просто тенью своего присутствия.

Я не поднимал головы. Всё моё внимание было сосредоточено на сигиле. Казалось, стоит отвести от него взгляд — и можно сойти с ума. Последний штрих — маленький круг в центре, пересечённый тремя параллельными линиями, как знак, что теперь красовался на моём запястье. Пришло отчётливое понимание: «Это я». Мне казалось, я рисую на стекле под водой: мел расползался, пальцы коченели. В висках ломило. Я поймал себя на том, что едва держу дыхание — лёгкие давно горели. Хотелось бросить мел, дёрнуться вверх, ртом хватать то, чего нет.

— Ещё, — произнесли мои губы против воли. — Дорисуй.

Тени ударили. Я согнулся ещё ниже. Остался последний рывок: активировать ключ. Но сигил будто растянулся до размеров футбольного поля, казалось, я полз целую вечность, прежде чем добраться до центра построения, чей диаметр был всего около семи футов.

Свеча погасла. Мир сократился до амулета висевшего над сигилом. Давление стало нестерпимым — будто щупальца гигантского кальмара сдавливали мою грудь и медленно, с холодной ровностью гидравлического механизма, сжимали меня в небытие.

Глаза застлала тьма, но я смог нащупать ключ. И он рухнул вниз, вонзаясь в отверстие, будто ждал этого всю свою жизнь.

В мгновение когда металл беззвучно встретился с деревом я почувствовал прикосновение. Чья-то рука сжимала мою вдавливая в ладонь нагревшуюся до боли связку странных ключей.

Она сжалась сильнее заставив мои кости хрустеть... И рванула.

Гравитация перевернулась — не просто на сто восемьдесят градусов, а будто мир вывернули швом наружу. Тьма осталась за спиной, беззвучно скалясь мне вслед. Я не падал и не взлетал — меня протянули сквозь тонкую, невидимую плёнку, и всё сразу стало лёгким.

Я лежал на поверхности воды. Тёмную бездну покрывала слюдяная рябь. Небо над ней будто было её обратной стороной — тёмная, недвижимая бездна, заполненная несчётными звёздами. Между ними находилась девушка сияющая подобно луне.

Её ладонь всё ещё держала мою.

— Спасибо, — только и смог промолвить я, отдышавшись.

— Право слово, не стоит благодарностей, — я узнал её голос: именно им говорили мои губы ранее. — Ни один кредитор не заинтересован в смерти должника.

Я насторожился, что вызвало у неё улыбку. Я не видел её, но точно знал: она улыбается.

— Что я должен?

— Всего лишь служить мне верой и правдой до конца твоей короткой жизни. Как делали все твои предки, начиная с сэра Кая фаб Синира.

— Что если я откажусь?

Она снова улыбнулась.

— Всего лишь вернёшься обратно... и станешь кормом для тварей с той стороны. - её взгляд указал вниз

Похоже у меня не было выбора.

— Могу ли я узнать, кому мне придётся служить?

Её фигура будто стала немного плотнее.

— Я хранительница грани меж материальным и тем, у чего нет названия. Я сама эта грань. У меня нет и не может быть человеческого имени, которым я могла бы представиться, малыш. Но ты можешь называть меня так, как твоей смертной душе заблагорассудится.

Кажется, я понял. Я помнил эту сказку. Склонив колено я произнёс.

— Я рад служить вам, Дева Озера.