Тьма над башней

Холод ударил в грудь, как выстрел. Воздух в лёгкие не шёл, будто кто-то надавил коленом на рёбра. В глазах темнота, звон в ушах. Я дёрнулся, глотнул — и только тогда понял, что дышу.

Запах сырости и гнили. Камень под щекой, жёсткий, шершавый. Я поднял голову — потолок из тёмного камня, низкий, закопчённый. Лужа в углу, из неё капает. Плесень. Тюрьма?

Сел. Руки дрожат. И тут же в грудь врезалась чужая боль. Мгновенно — рваная память, чужие обрывки: мальчишеский смех, чей-то голос «никчёмный, слабак», запах крови на арене… Я зарычал сквозь зубы, прижал голову ладонями, будто можно выдавить чужие воспоминания. Не получилось.

Я не Артём. Нет. Я в чьём-то теле.

Тонкие руки. Слабые. Дёрнул кистью — пальцы длинные, жилистые, ногти обгрызены. На правом запястье свежая рана, будто верёвкой перетянули. Возраст… шестнадцать? Семнадцать? Чужое сердце бьётся в груди быстро, как воробей в клетке.

Посмотрел на одежду: рваная рубаха, кровь на вороте. Штаны из грубой ткани. Босиком. На щиколотках следы от кандалов.

— Где я… — хрип сорвался с губ. Голос тоньше, чем должен быть. Молодой.

Вспышка. Чужая память врезалась, как ломом в виски. Имя: Алексей Рован, младший сын боярского рода Рованов. «Недоразумение семьи». Изгой. Мальчишка, которого никто не воспринимает.

И вместе с этим — чужая смерть. Он умер здесь. В этой яме. А я занял его место.

Я поднялся на ноги. Кружит. Тело слабое, непривычное. Но внутри — моя злость. Моя память. Мой опыт.

За дверью скрипнул металл. Шаги. Двое.

Я метнулся к стене, присел. Деревянная дверь с железной полосой приоткрылась. В проёме два здоровяка в кожаных доспехах. Местные мордовороты. Один с факелом, второй с дубиной.

— Живой ещё, сопляк, — ухмыльнулся тот, что с факелом. — Думал, сдох. Ну да ладно, господин скажет — добьём.

Я не двинулся. Только смотрел. Их глаза скользнули по мне — и я понял: для них я пустое место.

Ошибка.

Я медленно выпрямился. Внутри, где-то на краю сознания, шевельнулось чужое. Холодное. Словно тень двинулась вместе со мной. На миг факел дрогнул, пламя потянулось в сторону.

— Эй, — нахмурился второй. — Ты видел?

— Что? — первый прищурился.

Я шагнул. Тело дрожало, но взгляд держал твёрдо. В груди гул, в голове отголоски чужой магии. Не знал, как её использовать, но ощущение было знакомое, как привычка драться на улице — тело само знало, что делать.

— Подойди, — выдавил я. Голос прозвучал низко, чуждо самому телу.

Первый хмыкнул и шагнул. Я поймал взглядом тень от его дубины — и сжал кулак.

Тьма дрогнула. Тень рванула, будто ожила.

Громила выругался, дёрнулся. Дубина выскользнула из руки и грохнулась на пол.

— Чё за…

Я уже не слушал. Подобрал дубину. Дерево тяжёлое, сырое. Знакомый вес. Размах, удар — первый рухнул, даже крикнуть не успел.

Второй отшатнулся, поднял факел. Но в глазах у него уже был страх.

И я понял: это тело не пустое. Оно слабое, дохлое, но в нём есть сила. Холодная. Чужая.

Я ухмыльнулся.

— Теперь моя очередь.

Факел метнулся в сторону, пламя ослепило на миг, но я не отводил глаз. Второй наёмник дёрнулся назад, будто хотел закрыть дверь, но я уже шагнул вперёд. Дубина в руке — тяжёлая, неудобная, зато знакомая.

Он успел только вдохнуть, когда я ударил сбоку. Дерево врезалось в рёбра с хрустом, факел выпал, покатился по полу. Мужик рухнул, захрипел, обхватив бок. Я пнул его в лицо, костяшки пальцев хрустнули о зубы. Тело обмякло.

Тишина. Только капли в углу.

Я выдохнул и присел рядом с одним из них. Карманы пусты. Ножей нет, ключей нет. Обычная грязная работа — загнать мальчишку в яму и забыть.

Факел ещё горел. Поднял его, оглядел помещение. Камера. Сырая, закопчённая, с единственной дверью. Никаких окон.

На стенах — царапины. Много. Чужие руки оставили. Кто-то пытался выбраться. Не получилось.

Я встал. Ключей нет, но дверь открыта. Значит, они сами её не закрыли. Уверены были, что никто не выйдет.

Тело слабое, ноги дрожат, но злость держит. Я уже понял, что этот мир не прощает слабости. Если останусь «Алексеем Рованом» — сдохну быстро и безымянно. Если стану собой — у меня есть шанс.

Я вышел в коридор. Каменные стены, узкий проход, факелы в железных кольцах. Пахнет плесенью и кровью.

Шаги. Вдалеке кто-то идёт. Я прижался к стене, сжал дубину.

Показался третий. Молодой, с копьём, в дешёвом кожаном жилете. Щёголь. На лице скука.

— Ты чего тут? — крикнул он, заметив меня. — А ну назад!

Я не ответил. Он ускорился, занёс копьё. Но я сделал шаг навстречу.

Тень под его ногами дрогнула, скользнула, словно вода. Он споткнулся, рухнул на колено. Я ударил сверху, вложив вес всего тела. Дубина сломалась пополам, но затрещавший череп доказал — хватило.

Я вытер пот со лба. Легче не стало. Трое за пару минут — это не геройство. Это просто начало.

Впереди коридор вёл вверх. Там свет. Шанс выбраться.

Я сжал в руке обломок дубины и пошёл.

Коридор тянулся вверх, сырой и узкий, каждый шаг отзывался в камне гулким эхом. Свет бил сверху — тусклый, дневной. Чем выше поднимался, тем сильнее воняло потом и тухлым мясом.

Лестница вывела в зал. Широкое помещение с низким потолком, пол — утоптанная земля, стены из грубо обработанных камней. Длинные столы, пустые кружки, запах дешёвой браги. Крепость или подземный трактир для стражи.

Трое сидели за столом. Одеты в те же кожаные доспехи. Один точил нож, второй полуспавший, третий грыз куриную кость, роняя жир на рубаху.

Я шагнул из тьмы, и их головы повернулись почти одновременно.

— Ты… — нож в руке первого дрогнул. — Как вышел?

Я не ответил. Обломок дубины в руке скрипнул, когда сжал сильнее. Тело слабое, но ярость держала его, как подпорка трухлявый забор.

Первый вскочил, нож сверкнул. Я метнулся вбок, тень от стола рванулась вместе со мной. Лезвие прошло мимо, по воздуху, а я ударил в живот. Хрустнуло, мужчина согнулся, кашлянул кровью.

Второй повалился со скамьи, но не от страха — от вина. Не успел даже понять, что происходит. Я вмазал обломком дубины по виску — и всё.

Третий — с костью — бросил её и схватился за топор. Большой, двуручный. Он поднял его, рыча, будто надеялся одним ударом разрубить меня пополам.

Я шагнул назад. Внутри дрогнуло. Тьма скользнула по полу, цепляясь за его ноги. Он дёрнулся, но движение замедлилось, и топор пошёл медленно, будто в вязкой воде.

Я поднырнул, ударил в колено. Хруст. Мужик рухнул, завалился на бок, орал от боли. Я поднял топор и опустил ему на грудь. Земля под ногами дрогнула от удара, а грудь раскололась вместе с криком.

Тишина. Только моё дыхание и треск факела на стене.

Я обошёл тела. Нож — пригодится. Топор — слишком тяжёлый для этого дохлого тела. Поднял только нож, заткнул за пояс.

На столе — кувшин. Пахнет брагой. Я сделал глоток, сплюнул. Дерьмо, а не напиток. Но горло увлажнил.

Огляделся. У стены — дверь. Доски, окованные железом. Закрыта на щеколду. Я отодвинул её и шагнул наружу.

Свет ударил в глаза. День. Я стоял во дворе. Каменные стены, деревянные башни, ворота с решёткой. Маленькая крепость, скорее застава.

Во дворе — конюшня, сарай, два костра. Несколько мужиков, стражники. Они заметили меня почти сразу.

— Эй! — крикнул один. — Ты кто такой?

Я посмотрел на себя: босой, в рваной рубахе, в крови, с ножом в руке. Видок не тот, чтобы объясняться словами.

Они потянулись к оружию. Четверо.

Я шагнул вперёд. В груди холодное чувство, словно кто-то изнутри приоткрыл дверь в темноту. Тени за спиной людей дрогнули. Я поднял руку — и они, как живые, потянулись вверх, обвивая ноги охраны.

Крики. Двое рухнули, третий закрутился, выронил меч. Четвёртый дёрнулся назад, пытаясь добраться до ворот.

Я рванулся к ближайшему, вонзил нож под рёбра. Горячая кровь брызнула на руку. Второго ударил кулаком в лицо — не хватило силы, но тень рванула вместе с ударом, и его голова отлетела назад, как после кувалды.

Остальные выли от ужаса. Я не дал им времени. Один разрез по горлу, второй — удар ножом в живот.

Ворота остались без охраны.

Я встал, дышал тяжело, ладонь скользила по рукояти ножа. Тело дрожало, слабое, но вокруг меня лежали шестеро, и никто не поднялся.

Я понял: этот мир — мой шанс.

Но шанс только для того, кто готов утонуть в крови и выйти сухим.

Я посмотрел на небо. Серое, тяжёлое. Где-то вдали кричала ворона.

С этого момента я больше не Артём и не Алексей Рован.
Я — тот, кто вырвется. Любой ценой.

Двор был пуст. Костры тлели, мясо на вертеле уже остыло, мухи роем вились над казанком. Я стоял среди трупов, дышал тяжело, и впервые за всё время пришло осознание — я выбрался. Не окончательно, нет. Всего лишь вышел из ямы. Но этого хватило, чтобы почувствовать вкус свободы.

Пахло гарью, конским потом и железом. Я двинулся к конюшне. Лошади били копытами, нервно мотали головами. Они чуяли кровь, страх и смерть. Я провёл ладонью по морде ближайшей кобылы, шепнул что-то бессмысленное. Животное фыркнуло, но позволило надеть уздечку.

Седла не нашлось, только старое покрывало. Я накинул его и вскочил. Тело худое, слабое, чуть не соскользнул, но сжал бока ногами и удержался. Кобыла заржала, встала на дыбы, но я натянул поводья, и мы рванули к воротам.

Решётка вниз. Заперта. Я спрыгнул, обошёл, нашёл механизм — цепь и лебёдку. Поднять можно только с башни.

Значит, внутри кто-то есть.

Я сжал нож, пошёл к деревянной лестнице, ведущей наверх. Каждая ступень скрипела, но я шёл быстро. Сердце билось громче, чем шаги.

Наверху сидел часовой. Старый, бородатый, в кольчужной рубахе. Он зевал, опершись на алебарду. Вряд ли знал, что во дворе все его товарищи уже мертвы.

Я подошёл сзади. Лезвие вошло тихо, между рёбер. Он захрипел, изо рта пошла кровь, но крикнуть не успел. Я подтолкнул его, тело рухнуло вниз с башни.

Рычаг. Дёрнул, цепь заскрипела, решётка начала подниматься. Лошадь внизу заметалась, почуяв свободу.

Я спустился, вскочил обратно в седло и выехал за ворота. Дорога — узкая, грязная, уходила в лес. За деревьями — свобода или смерть. Но стоять было нельзя. Я пришпорил кобылу и направил её прочь от крепости.

Лес встретил тишиной. Высокие сосны, влажный мох, птицы молчали. Только стук копыт и моё дыхание.

Через несколько минут лошадь сбавила ход. Я сам был выжат. Руки дрожали, глаза щипало от усталости. Но останавливаться нельзя.

Я слез, повёл её в поводу. Думал.

Куда я попал? Ясно одно — мир чужой. С магией. С боярами и родами, как в старых хрониках. И у меня тело изгоя, никчёмного мальчишки, которого даже свои считали мусором. Но вместе с этим — странная сила. Тьма. Тени, которые слушались меня.

Я остановился, провёл ладонью по земле. Солнце уже клонится. Скоро стемнеет. Нужно найти укрытие.

Нашёл вывороченное дерево, поваленное бурей. Под корнями — пустота, словно нора. Для ночи сойдёт. Загнал туда лошадь, сам сел рядом.

Голод скрутил желудок. В крепости я не взял ни куска хлеба. Только нож и лошадь. Ничего больше.

Но хуже всего — жажда сна. Глаза закрывались. Я ударил себя по щеке, чтобы не вырубиться. Заснёшь — проснёшься в цепях. Если проснёшься.

Я вытащил из памяти чужие обрывки. Алексей Рован. Род. Старший брат — гордость семьи. Сестра — любимая всеми красавица. А младший? Ошибка. Обуза. Его загнали в яму, чтобы избавиться без лишнего шума.

Теперь я в его теле. И это значит, что у меня есть шанс.

Я сжал кулаки. Перед глазами мелькнули лица убитых сегодня. Шесть, семь, восемь? Я не считал. И не собирался. В этом мире выживает тот, кто идёт по трупам.

Скоро мне придётся вернуться в род. И тогда они увидят, что «слабак» больше не слабак.

Я закрыл глаза и позволил себе минуту тишины. Внутри, под кожей, холодная тень дышала вместе со мной.

Не бог. Не демон. Я сам.

И я ещё заставлю этот мир склониться.

Утро встретило меня сыростью и гулом в голове. Спал плохо, просыпался на каждый хруст ветки. Но сон всё равно взял своё, и когда открыл глаза, уже светало. Лошадь фыркнула рядом, тянула морду к траве. Животное не глупое — понимало, что я слабый, но не сбежало. Это уже что-то.

Я поднялся, размялся. Тело худое, мышцы будто верёвки — тонкие и слабые. Но внутри — злость, и она держала меня лучше любой силы.

Шагнул в лес. Нужно было найти воду и еду. Голод поднимался изнутри, резал пустой желудок. Каждый куст казался съедобным, но я не дурак. Ягоды — это шанс угробиться быстрее, чем от меча. Нужна река. Вода — главное.

Шёл долго. Солнце пробивалось сквозь сосны, земля под ногами мягкая, влажная. Тишина давила. Ни птиц, ни зверей. Лес чужой, будто мёртвый. Но я всё равно шёл, пока не услышал журчание.

Ручей. Чистая вода, холодная. Я упал на колени и пил, пока не заболел живот. Потом умыл лицо, стер грязь и кровь.

Посмотрел на своё отражение. Чужое лицо. Молодое, худое, бледное. Глаза серые, под ними тёмные круги. Щёки впалые. Волосы тёмные, спутанные. И всё же… в этом взгляде было что-то моё. Жёсткость.

Я усмехнулся. Пусть будет так. Пусть этот мир смотрит на «слабака». Главное, что внутри теперь я.

Вернувшись к лошади, заметил следы. Свежие. Три человека. След вёл по тропе в сторону холмов. Значит, рядом деревня или пост охраны. А значит — еда, информация и проблемы.

Я обдумал. Можно уйти вглубь леса и сдохнуть там от голода. А можно рискнуть и сунуться к людям. Второй вариант ближе по духу.

Вывел кобылу на тропу и пошёл. Через час вышел к поляне. Деревня. Десяток хат, дым из труб, запах хлеба и навоза. Люди сновали: женщины у колодца, мужики в кузне, дети гоняли кур.

Я остановился на краю. Вид мой был не тот, чтобы вызвать доверие. Рваная рубаха, босые ноги, кровь на рукавах. Любой мужик с вилами выйдет — и конец.

Но уходить не собирался.

Я спрятал нож за пояс, оставил лошадь в кустах и пошёл прямо по улице. Люди заметили меня быстро. Женщина у колодца прижала к груди ведро, отступила. Мужик с топором нахмурился, вышел вперёд.

— Ты кто такой? — голос хриплый, недоверчивый.

— Путник, — сказал я. — Воды и хлеба дай.

Он прищурился. Окинул меня взглядом. Понял, что я не крестьянин. Не руки, не походка. И всё же молчал. Потом сплюнул и махнул в сторону амбара.

— Иди. Там баба даст. Но если задумаешь пакость — убью.

Я кивнул. За амбаром сидела старуха, перебирала зерно. Она подняла голову, и её глаза скользнули по мне так, будто видела насквозь.

— Не местный, — сказала тихо. — Из рода сбежал?

Я замер.

— С чего решила?

— Лицо у тебя боярское, а одежда — тюремная. Сбежавший, значит. Или брошенный.

Я не стал спорить. Она протянула кусок хлеба и кружку молока. Я ел, давился, но не оставил ни крошки.

— Здесь не задерживайся, — сказала она. — Утром были люди с гербом Рованов. Искали кого-то.

Я сжал кулаки. Значит, уже знают, что я жив. И ищут.

— Сколько их было?

— Трое верховых. Да сказали, что ещё будут.

Я встал. Поблагодарил. Уходить нужно было сразу. Деревня не прикроет, выдаст. Но я вынес главное — род Рованов уже в курсе, что младший сын не сдох, как им хотелось.

Вернувшись к лошади, я сел в седло и направился дальше по дороге. В голове крутилась мысль: они считают меня обузой. Они уже пытались избавиться. Но теперь я вернусь. И вернусь не мальчишкой.

Я вгляделся в лес. Тени двигались. Слушались меня. Холодное, чужое чувство обвивало сердце, но оно было моим оружием.

Впереди — война. С родом, с этим миром, со всеми, кто встанет на пути.

И я уже знал, что кровь будет литься рекой.

Дорога вела на север, в сторону холмов. Лес редел, деревья отходили, открывая каменистые склоны. Лошадь шла шагом, тяжело дышала, но держалась. Я сам едва сидел в седле — слабое тело требовало отдыха, но останавливаться было нельзя. Рованы вышли на след, и времени оставалось мало.

С каждым шагом мысли становились чётче. Я должен вернуться в род. Не скрываться, не бегать по лесам, а войти в их дом. Пусть думают, что избавились от меня — я появлюсь сам, и тогда посмотрим, кто будет обузой.

На вершине холма дорога разделилась. Одна вела вглубь леса, другая вниз, к реке. Я остановился. На ветру донёсся звон металла, отрывистые команды. Я спешился и повёл лошадь к краю.

Внизу, у брода, стоял отряд. Десятка два всадников. На знамёнах — герб Рованов. Тёмный щит и серебряный ворон. Они ждали. Значит, путь перекрыт.

Я вернулся к дороге и повёл лошадь по другой тропе, в сторону леса. Не хватало сил лоб в лоб идти против двадцати. Но обойти — можно. Ягоды и корни не заменят еду, но я протяну, пока найду город или село покрупнее. Там уже можно будет затеряться.

Лес встретил тишиной. Но шагов через сто я понял — я не один. Хруст ветки, тихое дыхание. Кто-то следил.

Я отпустил поводья, достал нож. Замер.

Тень скользнула сбоку. Я ударил. Лезвие вошло во что-то мягкое, вырвалось с брызгами. Из кустов рухнул парень в серой куртке. Наёмник. В руках арбалет. Он упал, захрипел.

Второй выскочил сзади. Я пригнулся, стрела прошла над головой. Развернулся, метнул нож. Тот не успел даже выругаться — лезвие вошло под кадык.

Третий ударил с боку. Дубина. Тяжёлая. Я ушёл в тень дерева, она двинулась вместе со мной, и дубина прошла сквозь пустоту. Ударил кулаком в грудь, тьма рванула вместе с рукой. Мужик улетел, врезался в ствол, затих.

Я замер. Слушал. Никого больше.

Отряд прикрытия. Значит, наверху знали, что я выйду к реке. Они ждали, а этих поставили, чтобы отрезать пути отхода. Значит, меня действительно ищут. Не просто ищут — прочёсывают лес.

Я вытащил нож из горла второго, вытер о его куртку. В карманах — сухари, кусок вяленого мяса, фляга. Я ел, не жуя. Сухое, жёсткое, но это спасало.

Вернулся к лошади. Глаза резало от усталости, но я шёл дальше. Путь только один — в город. Там есть шанс спрятаться, собрать силы и подумать, как ударить по роду.

К вечеру дорога вывела к равнине. Вдалеке, за рекой, поднимались стены. Серый камень, высокие башни, дым из труб. Город. Небольшой, но достаточно крупный, чтобы затеряться.

Я остановился. Ворота охраняли люди с копьями и арбалетами. У ворот шла толпа: крестьяне с возами, купцы, бродяги. Никто не обращал внимания друг на друга. Идеальное место войти незаметно.

Я спрятал нож под одеждой, подтянул рукава, чтобы скрыть следы крови. Лошадь оставил в лесу — привлекла бы слишком много вопросов.

Шёл по дороге к воротам. Люди смотрели мимо, стражники лениво проверяли повозки. Один взглянул на меня, но тут же отвернулся. Для них я был просто ещё одним голодранцем.

Внутри пахло дымом, хлебом, лошадиным навозом. Улицы узкие, кривые, дома двухэтажные, крыши нависали друг над другом. Толпа двигалась медленно, и я с ней.

Мне нужен был ночлег. Место, где можно затаиться и собрать силы. Город шумел, жил своей жизнью. Здесь можно было раствориться. Но внутри я знал — это только временная передышка.

Род Рованов не остановится. Они будут искать. И когда найдут — я должен быть готов.

Я вошёл в переулок, сел на каменный бордюр, прислонился к стене. Город жил, шумел, а я слушал своё дыхание и холодное биение тьмы внутри.

Это начало. Только начало.

В комнате повисла гробовая тишина. Старик, которого называли Хранителем, смотрел на меня так, будто видел не мальчишку, а бурю, что ворвалась в его размеренный порядок. Его взгляд был тяжелее цепей, что ещё звенели на моих запястьях.

— Ты не должен был выжить, — хрипло сказал он, будто это всё объясняло.

— Ошибка вышла, — ответил я коротко, не сводя глаз.

Он хмыкнул, склонил голову набок и медленно поднялся. В его движениях не было дряхлости — только холодная выверенность. Плащ соскользнул с плеч, открыл худое, но жилистое тело, исписанное татуировками, что светились в полумраке бледным огнём.

Я понял: передо мной не просто старик. Это маг. Причём не из дешёвых.

Он провёл пальцами по воздуху, и между ними заплясали искры. Воздух дрогнул, запахло озоном. Но я не отступил. Усталость, голод, кровь на руках — всё это было ничем по сравнению с тем жаром, что разгорался внутри.

Я шагнул вперёд.

— Ты не понимаешь, — продолжил он, голос стал громче. — Ты не должен существовать здесь. Этот мир выбрасывает чужаков. Но если ты остался… значит, ты принесёшь беду.

— Это твоя беда, старик, — процедил я и поднял обломок дубины.

Он улыбнулся. Мгновение — и пол ушёл из-под ног. Каменные плиты застонали, разошлись трещинами, и из них полезли чёрные корни, будто живые. Они рванулись ко мне, сплетаясь в змеиные узлы.

Я отскочил вбок, перекатился, ударил обломком по ближайшему — дерево хрустнуло, но тут же срослось обратно.

— Бесполезно, — его голос наполнил зал. — Ты не уйдёшь.

Я зарычал и бросился прямо на него. Внутри кипело. Тело рвалось вперёд само, будто за него кто-то другой держал нити. Корни пытались остановить, но я вырвался, прорубаясь. Обломок трещал, ладони рвались в кровь, но я не сбавлял шаг.

Старик вскинул руку, и из пальцев вырвалась вспышка. Воздух взревел, в груди ударило, мир на миг залился белым. Я рухнул, но сразу поднялся. Боль только раззадорила.

— Ты не понимаешь, что делаешь! — выкрикнул он, в глазах уже не было спокойствия, только страх. — Ты — сбой! Нарушение!

— Мне плевать, кто я, — выдохнул я, и в этот момент почувствовал, как тень от моего тела словно ожила. Она вытянулась вперёд, изломанная, но быстрая, и ударила старика по груди.

Он отлетел назад, врезался в стену, закашлялся кровью. Татуировки вспыхнули и погасли. Корни завизжали и рассыпались в прах.

Я стоял, тяжело дыша. Руки дрожали, но взгляд был ясный.

Старик поднял голову, губы дрожали:

— Значит… ты — тот самый…

Он не договорил. Голова его безвольно упала на грудь.

Я шагнул ближе, проверил — мёртв. Тишина снова вернулась.

В груди клокотало. Это не я убил его — это что-то другое внутри. Сила, что вырывалась наружу сама. И я понял: мир уже начал играть со мной, подкидывая правила, которые мне ещё только предстоит разгадать.

Дверь в конце зала распахнулась сама собой. За ней мерцал свет. Я сжал кулаки, шагнул туда, оставив за спиной труп Хранителя.

Теперь назад пути не было.

Свет за дверью был неестественно ярким, почти режущим глаза. Я вышел на каменную лестницу, ведущую вниз, и почувствовал холодный ветер, что врезался в лицо, будто напоминая: здесь чужой мир, и правила пишут не я.

Дорога вела в подземелье, где пахло сыростью и железом. Каменные стены были покрыты старым налётом крови, плесенью и копотью. Я спустился медленно, слушая каждый шорох, каждое дыхание — своё и чужое.

Тьма внутри меня шевелилась, реагируя на шаги. Она становилась плотной, как живая субстанция, когда я приближался к середине коридора. И тогда я услышал голоса.

— Он здесь, — шептал один. — Чёрт, да он не человек!

— Спокойно, — ответил второй. — Проверим.

Я спрятался в тени, заметил два силуэта. Люди в кожаных доспехах, лица закрыты масками. Мечи наготове, шаги уверенные. Они думали, что ищут мальчишку, слабого и никчёмного. Ошиблись.

Первый шагнул в мою тень, и тьма рванулась вперёд. Его лицо исказилось страхом, тело замерло. Я прыгнул. Обломок дубины встретился с бронёй с хрустом. Он завалился назад, хрипя и сжимая живот.

Второй бросился, меч сверкнул в полумраке. Я нырнул в сторону, тьма выскользнула из-под ног и опутала его руку. Меч остановился, словно застрял в вязкой субстанции. Я ударил кулаком по лицу, тело дрожало, но оно слушалось меня, словно моё и чужое одновременно.

Он упал, схватившись за горло. Дрожь прошла по всему залу. И тогда я понял: эта тьма — не просто сила, она живёт со мной, питается моей решимостью и яростью.

Я сделал шаг вперёд. Коридор стал длиннее, стены сжались, тьма вокруг сгущалась. Дальше — дверь с железным кольцом. Скрипнула. Кто-то внутри.

Я толкнул. Зал был огромный, освещён тусклым светом факелов. В центре — алтарь, на нём стоял маленький свиток, светящийся странным голубым светом. На него кто-то смотрел.

Человек — высокий, худой, в черной мантии. Лицо скрыто капюшоном. Он поднял руку, и свет свитка потемнел, обернулся в тень.

— Ты пришёл, — голос резкий, холодный, без эмоций. — Значит, мир всё-таки послал тебя.

Я шагнул ближе. Тело дрожало, но взгляд был твёрдый.

— Я пришёл забрать то, что моё, — ответил я.

Он хмыкнул, словно это была детская шалость. Но мгновение — и тень вырвалась вперёд. Свет погас. Коридор заполнился шепотом, шорохом, холодом, который врезался в кости.

Я не дрогнул. Я двинулся вперёд. Дубина в руке, тьма рядом. Каждый шаг — удар по земле, по страху, по правилам. Этот мир думал, что может меня остановить.

Он ошибался.

Вдруг тень внутри меня рванулась к свитку. Я бросился. Мир вокруг искривился, воздух завыл, стены трещали. Он поднял руку, чтобы остановить, но было уже поздно.

Я схватил свиток. Голубое свечение окутало меня. Тьма внутри рванулась, заполнила пространство, слилась со светом. Чувство, что я держу нечто мощное, древнее, смертельное, переполнило грудь.

Он упал на колени, склонил голову.

Я выдохнул. Смотрел на свиток. Теперь всё изменилось.

Тьма внутри шевельнулась, словно говорила: «Это только начало».

Я знал: дорога назад закрыта. Впереди — война. И я не остановлюсь. Никогда.

Мир должен научиться бояться.