Тьма над Бездною

****

Уродливый карлик в нелепом колпаке семенил по булыжной мостовой, старательно виляя тощими бёдрами и забавно перебирая коротенькими, искривлёнными ножками. Его горбатая фигура на фоне искусственного света казалась особенно жалкой — жёлтые огни фонарей выхватывали её из ночной темноты и ломали длинными, изломанными тенями.

Под мышкой горбун прижимал огромный кожаный тубус, слишком большой для его тщедушного тела — этот груз явно был предназначен не ему. Высунув язык от напряжения, карлик пыхтел и морщился, но всё равно упорно спешил — к хозяину, чья воля была для него выше усталости, выше боли. А страх перед хозяином заставлял его ещё усердней перебирать ногами.

— Прочь с дороги, низший, — не останавливаясь, карлик толкнул шедшего впереди человека.

Карлик спешил, спешил как никогда в своей жизни, ведь, несмотря на свою комичную внешность и презренное положение при дворе, он сумел отыскать в пыльных, забытых архивах крупицу знаний — древний свиток, хранивший строки, способные пролить свет на тайну, терзавшую самого Главного Хранителя Душ. Эта информация могла стать ключом к разгадке, которую веками считали неразрешимой, и теперь, прижав к себе тяжёлый тубус, карлик, смешно перебирая ногами, бежал, едва поспевая за собственным пульсом.

Он ощущал, как каждый его неуклюжий, шаткий шаг, словно удар колокола в тишине, приближает его не просто к награде, но и к возможному возвышению. И если всё пройдёт благополучно, если свиток окажется подлинным, а сведения в нём — действительно ценными, то должность главного секретаря при Хранителе Душ станет для него достойной наградой, выстраданной за долгие годы службы. Ради этого он был готов терпеть боль в кривых коленях и презрительные взгляды стражи у ворот.

«Ничего, скоро вы будете стоять по стойке смирно, когда я буду проходить мимо вас», — гадливо усмехнулся карлик, забегая внутрь замка.

— Господин, — пропищал карлик, угодливо склонившись так низко, что его пёстрый колпак коснулся мраморного пола. Руки его дрожали, дыхание сбивалось от спешки, пот струился по щекам, но он не осмеливался поднять глаз, пока господин не разрешит ему.

— Говори, — сухо произнёс седовласый Хранитель, нехотя отрываясь от кипы пергаментов, исписанных тонкой каллиграфической вязью. — И если ты просто так оторвал меня от моих дел, то следующую свою жизнь быть тебе жабой.

Карлик нервно сглотнул и, приподняв голову, одним глазком посмотрел, чем занимается Главный Хранитель.

А Хранитель тем временем занимался арифметикой — сводил дебет с кредитом. Перед ним раскинулась голографическая схема — карта одного из миров, вверенных его надзору. Там, на дальнем континенте, тлела и разгоралась глобальная война: миллионы судеб готовились оборваться в хаосе пепла и стали.

Хранитель тщательно высчитывал, сколько душ вскоре покинут свои тела, сколько потребуется каналов для их перенаправления в другие миры и не вызовет ли это опасного избытка в соседних, где законы равновесия были хрупки, как стекло. Его брови сдвинулись в сосредоточенную складку, а пальцы ритмично постукивали по таблице миграции душ.

Главный Хранитель очень не любил, когда его отвлекали. Особенно — когда делали это напрасно. Карлик, ощутив нарастающее молчаливое напряжение, поспешно разжал пальцы и протянул тубус, словно приношение богам.

— Хранитель, я нашёл решение нашей проблемы. Вот, — натужно просипел карлик и с благоговением протянул Хранителю свёрток пожелтевших от времени листов, пахнущих пылью, плесенью и чем-то неуловимо древним.

— Нашей проблемы? — усмехнулся седой старец. — С каких пор, уродец, ты стал одним из нас?

Карлик побледнел. Тут он действительно допустил промах, поставив себя на один уровень с Хранителем. Это попахивало оскорблением всей гильдии Хранителей.

— Прошу нижайше простить меня, Хранитель, — карлик звучно ударился лбом о пол.

— Ладно, давай, показывай, что ты там принёс, — лениво ответил Главный Хранитель. — И молись всем известным богам, чтобы это действительно заинтересовало меня.

Карлик дрожащей рукой передал ему свиток.

— Это произошло много витков Колеса Душ назад, — добавил он, стараясь говорить с достоинством, но голос всё равно предательски дал петуха.

— Интересно… — протянул Хранитель, осторожно беря свиток, будто в его руках оказался редкий, почти исчезнувший артефакт. Тонкие пальцы с длинными ногтями развернули хрупкую бумагу, и взгляд опытного чтеца заскользил по строкам, впитывая каждую букву.

— Ага, значит, ведьмак… — бормотал он, будто забыв о присутствии карлика. — Что ж, это как раз наш случай.

Он вдруг замер. Лицо его посуровело.

— Оу… Ловец Душ? Как такое возможно? Ловец никогда ещё не спускался в Нижние миры.

Старик поднял глаза, задумчиво пожевал губами и пристально посмотрел на сгорбленного слугу.

— Ловец не выживет в Нижнем мире, — произнёс он с явным сомнением в голосе. — Его энергия не предрасположена к этому. Их предназначения антагонистичны: встретившись, они должны будут уничтожить друг друга.

— Господин, — торопливо пояснил карлик, склонившись ещё ниже, — их связали нити судьбы. Сила древняя, первородная, та, что не подчиняется ни логике, ни магии. Тем более что там есть Разломы, где Ловец спокойно может находиться.

— Даже так?.. — пробормотал Хранитель, снова опуская взгляд на страницы. — Неожиданно… Интересно, кому же в Вышних Сферах могло прийти такое в голову?

Он на несколько мгновений замолк, и в этом молчании, казалось, застыло само время: перья в чернильницах перестали покачиваться, тени на старинных гобеленах застыли, будто испугались сказанного; даже воздух, пропитанный ароматом старых пергаментов и воска, замер на миг.

Затем Хранитель медленно поднял голову. Он принял решение — лицо его прояснилось, а в голосе зазвучала железная решимость:

— Вот что. Найди мне всю информацию об этом мире. Важна каждая деталь — от его зарождения до начала появления Разломов. И, самое главное, выясни, что с ним станет после катастрофы, к которой приведёт битва Ведьмака и Ловца Душ. Я хочу знать, скольких невинных мы принесём в жертву. Нам сейчас лишние души совсем не к месту!

Главный Хранитель резко выдохнул, словно сбрасывая с плеч груз вековых размышлений, и добавил, уже не глядя на карлика:

— И собери Большой Совет Хранителей. Наступило время действий. Мы больше не можем оставаться в тени — если решение проблемы имеется, самое время его воплощать.

Карлик поклонился в последний раз, отступил с почтительной грацией, не произнеся ни слова, и вскоре растворился в лабиринтах Замка.

Слуга уже давно ушёл, но даже после его ухода Главный Хранитель продолжал сидеть за своим столом — неподвижный, с пустым взглядом, устремлённым в свиток. Мысли клубились, как осенний туман.

Мог ли он… действительно мог ли он отдать приказ, который обернётся гибелью миллионов ради спасения одной души? Души, что уже однажды принесла хаос в баланс миров. Души, которую даже Колесо Судеб отвергло, не желая принять её вновь.

Сомнение — редкий гость в сердце Хранителя — медленно разливалось по его венам, и впервые за многие века он ощутил не власть и не долг, а нечто пугающе похожее на страх.

**** Чуть позже. Большой зал совета Хранителей ****

Их было тринадцать: шесть Хранителей Малого Круга — блюстителей отдельных ветвей миров и их локальных равновесий; шесть Хранителей Большого Круга — мудрейших из стражей, следящих за балансом между мирами; и, наконец, Главный Хранитель Душ, восседавший в центре полукруга на высоком кресле, вырезанном из древесины Древа Перехода.

Когда Хранители входили, воздух дрожал от тяжести их присутствия. Зал Совета располагался в древней башне, вознёсшейся над Великим Архивом. Под сводами из стеклянного кварца, в ореоле мягкого сияния, пульсировали руны времени.

Пока все рассаживались по своим местам, Василиант — горбатый карлик, преданный слуга Главного Хранителя — бесшумно скользил между креслами, аккуратно раскладывая перед каждым подшитые папки. В них хранилось всё: схемы событий, фрагменты пророчеств, извлечённые из заброшенных хранилищ, и, главное, — описание аномального соединения двух несовместимых сущностей. Души и разума, переплётшихся настолько крепко, что их стало невозможно отделить друг от друга, а круг перерождений отказывался принимать это.

Он проделал огромную работу — ночи напролёт копался в свитках, восстанавливал утраченные строки, а кое-где даже сам расшифровывал мёртвые языки. Всё ради того, чтобы сейчас, в этой звенящей тишине, каждый из Хранителей мог сделать свой выбор.

— Что это, Эрик? — прозвучал в зале спокойный и ровный голос. Это был Роберт, Первый Хранитель Большого Круга — мужчина с проницательным взглядом и серебряной печатью на лбу. Он первым поднял папку и развернул её.

— Это? — Эрик усмехнулся; его губы едва дрогнули. — Это решение нашей с вами проблемы, Роберт. Хотя… решение, скажем прямо, нетривиальное.

Голос Эрика прозвучал чуть громче, чем требовалось: он сознательно взял нити разговора в свои руки, ведь он — главный, пусть и среди равных.

Мгновение — и почти синхронно зашуршали страницы. В течение следующих пятнадцати минут зал был окутан глубоким, почти сакральным молчанием: слышно было лишь перелистывание пергамента и ровное мерцание рун. Взгляды становились всё более сосредоточенными — у кого-то между бровей пролегла задумчивая складка, кто-то мрачно сжимал подлокотники кресел.

Решение, зревшее между строк, было не просто трудным — оно ставило под сомнение саму суть их работы как хранителей душ: наблюдать за равновесием, не вмешиваясь. А теперь им предлагали вмешаться — всего лишь ради одной души. Души, которая сама по себе грозила разрушить всё то, что они охраняли.

— А что, это может сработать, — раздался спокойный, но весомый голос Густава, Третьего Хранителя Большого Круга. Он откинулся в кресле, сцепив пальцы на груди. — Во всяком случае, это разумнее и чище, чем большинство наших предыдущих предложений. Мы пробовали изолировать, пробовали обнулить, даже направляли в циклы иные сущности — всё было безуспешно. Но согласится ли Ловец Душ?.. Вот в чём вопрос.

— Мы не имеем права вмешиваться в дела смертных, — резко отозвалась Элизабет, Хранительница Малого Круга; её голос звенел, как туго натянутая струна. — Это нарушит Великий Баланс. Один шаг — и реки перерождений потекут в обратную сторону. Я уже не говорю о том, что станет с тем миром, если туда попадёт Ловец Душ, а доступ в этот мир дадим именно мы.

— Там есть Разломы, — возразил Эрик. — Нам необязательно давать Ловцу Душ доступ — Разломы ему не преодолеть, там стоят охранные печати.

— Ну и что? — усмехнулась Элизабет. — Он уж точно придумает, как взломать эти печати. Я решительно против того, чтобы вмешиваться в людские миры.

— А мы и не будем вмешиваться, — спокойно парировал Густав, чуть приподняв бровь. — Мы лишь создадим условия — окно возможностей, если будет угодно. Остальное — их выбор, их путь. Мы останемся лишь наблюдателями, как и положено нам.

— Нужно будет связать их судьбы, — упрямо повторила Элизабет, сжав губы. — А это и есть прямое вмешательство. Мы не вправе ткать нити судьбы — это прерогатива высших сил, тех, что покинули нас. Мы — не боги, мы следуем воле богов.

Неловкая тишина повисла в воздухе. Несколько Хранителей смущённо отвели взгляд: Элизабет была права на сто процентов. Именно сейчас Хранители впервые покусились на власть богов. И что будет дальше, если им это понравится и они войдут во вкус?

— Кстати, — продолжила она после короткой паузы, — что стало с тем миром? И с теми, кто первыми позвали Ловца Душ? Если это настолько древняя схема, почему мы о ней почти ничего не знаем?

Главный Хранитель медленно перевёл на неё взгляд. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнула тень недовольства.

— К сожалению, большая часть информации нам недоступна, и предсказать будущее не представляется возможным, — легко соврал Главный Хранитель. — Всё произошло до Исхода — до того, как боги покинули этот пласт реальности. Мы располагаем лишь фрагментами, разрозненными обрывками. Поэтому мы не знаем, кто тогда позвал Ловца Душ, что случилось с ведьмаком и куда подевался тот мир.

Он опустил взгляд на папку, словно желая уклониться от продолжения. Самую тревожную часть сведений — ту, где говорилось о последствиях вмешательства, — он оставил за рамками обсуждения. Пока. Но вопросы, как он и ожидал, последовали.

— И всё же, — подал голос Роберт, обратившись к нему напрямую, — что произойдёт с этим миром? Как я понимаю, он будет отсечён от наших кругов перерождений? Это не просто изоляция — это ликвидация связи. Кто дал на это санкцию?

Второго Хранителя Эрик не мог игнорировать. Роберт, несмотря на внешнюю сдержанность, обладал весомым голосом в Совете, и потому, вздохнув, он нехотя раскрыл истину:

— Ловец Душ… разобьёт Сердце Мира, — тихо ответил он. — И там появится Портал Хаоса. Это — расплата. И тогда мир навсегда утратит возможность возрождения душ.

— Это невозможно! — вскрикнула Натали, Хранительница Большого Круга. Её глаза округлились, а пальцы сжали подлокотники кресла. — Мы жертвуем богу Хаоса целым миром ради одной-единственной души?

— Тем не менее, — тихо покачал головой Эрик, — именно это и произойдёт. И виноват будет Ловец Душ. Есть все основания полагать, что он действует на стороне Хаоса.

Эрик хотел убрать проблемную душу чужими руками и остаться чистеньким. В зале повисла гнетущая тишина.

Эрик умолчал о том, что Ловца позовут именно они, Хранители, а точнее — он сам: ритуал призыва он знал.

— Чтобы получить Печати Хаоса, — произнёс Густав с задумчивостью, — нужно пройти всю Изнанку и найти Оракула. Все уровни, все глубины… Это… это какой же силы стал тот ведьмак?

— Мы многого не знаем, — вмешался Главный Хранитель, тяжело опираясь на подлокотники трона. — Слишком многое утрачено. Возможно, он шёл не один по своему пути, и кто-то незримо помогал ему. Возможно, ему помогали не только пройти, но и удержать Печати. Возможно, Ловцу и нужен ведьмак, чтобы пройти всю Изнанку. Мы даже не знаем, заговорит ли с ними Оракул.

— Но на сегодняшний день, нравится нам это или нет, — продолжил он, — это наш единственный шанс исправить то, что может оказаться катастрофой.

— Но это же… — начала было Элизабет и осеклась, прижав ладонь к губам, будто боясь, что её слова вызовут кару небес.

— Миллионы… миллиарды, — мрачно закончил за неё Густав. — Мы жертвуем миллиардами душ, навсегда потерянных для Круга перерождений, чтобы избавиться от одной — но бракованной.

Он произнёс последнее слово с едва уловимой горечью. Все понимали, что значит «бракованная» в устах Хранителя.

— Вы не о том думаете, господа! — внезапно вскипел Эрик. Его голос гремел в зале, как удар гонга. — Вы всё считаете в числах, в балансе, в теории. Но хоть кто-то из вас задумался, кем может стать этот ведьмак после стольких перерождений?

Он шагнул вперёд, в тень Главного Трона — как обвинитель перед судом.

— Ведьмак уже живёт столетия, помня и чувствуя каждую свою смерть. Его сжигали на кострах, его рвали лошадьми, топили, пытали, калечили — а он каждый раз возвращался снова и снова. И с каждой новой жизнью становился чуть умнее, чуть злее… чуть менее человечным. Может, он уже стал полным психопатом. Может, давно сошёл с ума.

Эрик обвёл взглядом собравшихся.

— А теперь представьте, — произнёс он медленно, — что будет, когда такая сущность найдёт путь сюда. В этот Зал. В саму суть Кругов перерождений. И что она сделает с нами… и с самими Кругами?

Эрик тяжело дышал. Его глаза сверкали — не страхом, а осознанием собственной правоты.

— Вызывайте Ловца Душ, — передёрнувшись от представленной картины прихода ведьмака, сказал Густав. — Послушаем, что он может нам предложить.

**** Через неделю. Большой зал совета Хранителей. Появляется Ловец Душ****

Ловец Душ — или, как его ещё называли, Охотник — не мог не появиться: его вызвали через ритуал призыва.

Нет, конечно, он мог проигнорировать этот запрос, но никогда прежде этого не делал. Зачем лишний раз портить отношения с Хранителями — существами злобными и с хорошей памятью, — тем более что всё это пахло для него неплохим гешефтом.

Поэтому Охотник выбрал облик «Идущего по пути Веры»: с Торой в одной руке и счётами — в другой, и с красивой вязаной шапочкой на голове. Пейсы он решил не создавать — будет перебор, но не отказал себе в удовольствии посмеяться над Хранителями.

— Приветствую тебя, идущего по пути справедливости, — официально произнёс Эрик.

— Шалом, православные, — лениво бросил Охотник, махнув рукой и повелительно приглашая Хранителей последовать его примеру. Он уселся на свободный стул.

Окинув взглядом собравшихся, он отметил, что в зале присутствует полный Совет. Значит, дела совсем швах — а это значит, можно выкручивать им руки. Всё-таки он правильно выбрал нужный облик для переговоров.

— Гхм, нам нужна твоя помощь, Охотник, — прочистив горло, обратился к нему Эрик после небольшой паузы. — Нам нужно, чтобы ты утащил в миры Хаоса одну пропащую душу.

— Всего лишь одну? — удивлённо поднял бровь Охотник. — Тогда почему я здесь? У вас достаточно головорезов, способных сделать это.

— Есть, — согласно кивнул глава Совета. — Только оппонент — опытный ведьмак.

— Со сколькими перерождениями? — Охотник уже «резал подмётки на ходу».

— Сотни, если не тысячи, — понуро ответил Эрик.

— Ой-вэй, православные, как тут всё запущено, — хохотнул Охотник. — Похоже, кто-то совсем мышей не ловит.

Хранители синхронно поморщились. Охотник наступил на их больную мозоль. Ведь в самом начале они могли решить вопрос кардинально — когда душа и разум ещё не сплелись окончательно.

— Ладно, посчитаем, — Охотник достал счёты и указательным пальцем смахнул первую фишку. — Мир отходит к Хаосу — это раз, это не обсуждается. Теперь что получу лично я…

****

Моё очередное перерождение началось с характерного, звучного шлепка по голой заднице — и, подчиняясь древней традиции, я, как любой новорождённый, возопил на весь зал:

— Уааааааааааааааа!

— Голосистый, ваша милость, — с удовлетворением произнесла акушерка, не отрывая взгляда от пунцового младенца. — Вон как орёт — здоровым будет. И с характером, похоже.

Мать ребёнка — бледная, истощённая, с мокрыми прядями, прилипшими ко лбу, — лишь слабо улыбнулась. Роды выдались тяжёлыми, затянувшимися, но не это отражалось в её взгляде.

В её взгляде отразилось облегчение. Она прикрыла глаза — её часть сделки была завершена. Теперь она свободна: от обещаний, от долга, от притязаний Великого Дома К’Адрэ и даже от родной крови, что веками держала её в золотой клетке обязательств. Ребёнок родился — и это было всё, чего от неё требовали.

Ну, если с матерью всё понятно, то вот моё сознание — старое, усталое, но упрямо перерождающееся снова и снова сквозь века — тяжело вздохнуло, словно принимая неизбежность. Снова? Опять младенчество? Как же всё это надоело: сотни перерождений, и каждый раз — начинать заново.

Теперь мне предстояло долго и терпеливо ждать. И опять — эти бессмысленные погремушки, лепет и бесконечное: «Агу-агу. А кто у нас хороший?..» Месяцы беспомощности. Целый год — пока я смогу, наконец, хоть как-то использовать мозг ребёнка.

Как там говорил классик? — в голове, будто эхо, прозвучала знакомая фраза: «И опыт — сын ошибок трудных…»

Да уж. А ошибки — мои старые друзья.

Помнится, в своё первое перерождение — то самое, с которого началась эта нелепая, абсурдная и, увы, бесконечная история, — я поступил так, как и подобает взрослой личности: с азартом идиота. Я сразу же попытался залезть в голову новорождённому — взять под контроль это крохотное, трепещущее тело. И, разумеется, мгновенно спалил ему мозг.

Результат? Печальный, но предсказуемый: ещё одно перерождение — теперь уже без глупых иллюзий. С тех пор я действую осторожно. Очень осторожно.

Первый год — священное табу. Я ни к чему не прикасаюсь: только наблюдаю, слушаю и смотрю. Мозг — не трогаю. Местные нейрончики ещё слишком хрупкие, слишком сырые, слишком… живые. Им и без меня сложно.

А вот после года я начинаю понемногу — почти ласково, почти нежно — «просачиваться» в структуру малыша. Осторожно. Малыми дозами. Словно вор, открывающий замок без скрипа, предварительно смазав его. Это как вливаться в музыку, не нарушая ритма, а не вырывать дирижёрскую палочку у композитора.

Так что у меня впереди — целый год: гадить в пелёнки, слушать бессвязные разговоры взрослых, различать голоса, тона, запахи и повторы. Запоминать. Фиксировать. Строить грандиозные планы по захвату мира. И, конечно, думать. Думать — кто я. Почему я. Зачем я.

Хотя на первый вопрос, пожалуй, мне уже давно ответили Хранители Душ. Их ответ, скажем прямо, не вызвал во мне восторга. Они не стали увиливать — сказали прямо, но с тем неприятным скрипом, будто гвоздём по стеклу:

Ты — уникальный. Ты — один. Второго такого нет. Ни в одном из миров — обитаемых или забытых. Ни в витках Колеса, ни за его пределами. Ни в серых зонах, ни в чернильных провалах Изнанки.

Это мне сообщили сами Хранители Большого и Малого Круга Перерождения, когда Изнанка — та самая, что переваривает души и шлифует их, как речной камень, — буквально выплюнула меня в Переходный мир. Не приняла. Не уничтожила. И даже не переправила в отстойник душ, где гниют безымянные тени. А именно — выплюнула. Как нечто, не подлежащее усвоению.

Тогда я не поверил — а зря, потому что впоследствии сполна ощутил это на собственной шкуре: каждый раз, перерождаясь, я сохранял своё сознание, свою память.

С тех пор я знаю: я — ошибка. Или сбой. Или аномалия. А может, ещё хуже — эксперимент?

Вот так моя душа и перерождается в разных мирах, не зная упокоения.

Однако вернёмся к Хранителям. С их слов — и, надо сказать, весьма сдержанных и деликатных — стало ясно: я — ошибка. Баг. Сбой в системе. Досадное недоразумение на стыке метафизики и бюрократии.

Почему бюрократии? Потому что убить они меня могут — они Хранители Душ, а не Губители. Но без бумажки они делать ничего не будут, а бумажку им не дадут: Мастер покинул их, оставив лишь обязанность следить за перерождениями душ.

Поэтому примем за данность: я — сбой в программе. И это абсолютно точно обо мне. Не выдумка, не поэтическое преувеличение, а факт, зафиксированный на пергаменте с печатями Большого и Малого Круга.

Что же я за баг такой?

Моя душа… переплелась с сознанием. Не «слилась», не «соединилась», а именно переплелась — как живые корни двух деревьев, посаженных слишком близко. Поэтому я не теряю себя между жизнями. Я ничего не забываю.

Я помню каждую свою смерть. Каждое имя. Каждый выбор. Каждую ошибку.

Я — память, заключённая в вечном цикле, и это не метафора.

Когда это обнаружилось, Хранители были, мягко говоря, ошарашены. Трое едва не покинули Круг, двое возжелали «очищения», а один — Эрик, старейший среди них, — созвал консилиум. Представьте себе: собрание тех, кто привык в одиночку вершить судьбы миров, вдруг спорит до хрипоты, до раскалённых аур, до угроз.

Одни требовали немедленного уничтожения, другие — наблюдения, третьи — изучения.

Ох, и бурные были дебаты! Поверьте, даже за века, что я провёл среди смертных, мне не доводилось слышать столь витиеватых оскорблений. Один из Хранителей (имён называть не буду — память у них долгая) даже предложил «по-тихому устранить угрозу» — будто речь шла не о личности, а о сбойном алгоритме.

Ну не вписывался я в их мироустройство — ну, бывает. У Вселенной, как известно, чувство юмора весьма… специфическое.

В чём же моя уникальность, спросите вы? А вот в этом и состоит весь фокус. Я не должен был вообще существовать. Механизм перерождения не предусматривает сохранения сознания. В этой безупречно выверенной системе я — сбой, чужеродный элемент в идеально отлаженной машине. И именно это делает меня опасным.

Всё дело в том, что каждое мыслящее существо — будь то человек, эльф, ксеноморф или трёхглазый мудрец с далёкой планеты К’тах — несёт в себе божественную искру. Люди, в своей вечной привычке всё упрощать, называют её душой. Именно она — дар богов, а может быть, их изощрённое наказание.

Душа — не просто энергия. Это Жизнь, произнесённая с большой буквы. Без неё разумный превращается в безмолвный камень. Ну или в чиновника — что, впрочем, почти одно и то же.

Именно душа создаёт, питает и формирует сознание — ту невидимую программу, по которой личность мыслит, выбирает, действует. Сознание растёт, как дерево, питаемое корнями опыта, любви, боли, страха, побед и поражений. Но, как ни печально, по своей сути оно — лишь временная конструкция.

Когда человек умирает, программа стирается, словно надпись, смытая дождём. Растворяется, как чернила в воде, оставляя после себя лишь след. А душа — очищенная, но обогащённая тончайшими оттенками прожитого — возвращается на Круг Перерождений, чтобы однажды вновь обрести носителя и пройти свой путь заново. Таков был порядок. Таков замысел великого цикла.

И я… я не был исключением. Я рождался, жил, умирал — то бесславно, то с триумфом. Иногда в одиночестве, иногда — в чьих-то тёплых объятиях. И всякий раз моя душа уходила дальше, как и положено. Всё шло по правилам — до тех пор, пока однажды, в одном из забытых Богом и Хранителями миров, не произошло нечто, что нарушило вечный порядок.

Тот мир был стар. Сырой, изношенный — словно древняя книга, чьи страницы осыпаются одна за другой. Магия там давно утратила логику: текла, как испорченная река, — то ядовитая, то безжизненно пустая.

Среди болот, руин и фанатичных сект жил старый колдун. Ему требовалось молодое тело — сосуд, в который можно было бы переселиться, пока его собственное не рассыпалось в прах. Так вышло, что этим сосудом стал я — юный ведьмак с острым взглядом и слишком доверчивой душой.

Колдун провёл ритуал и…

Может быть, он ошибся в расчётах. Может, артефакт, что он использовал, был треснут. А может… может, в тот день Вселенная просто, отвернувшись, зевнула.

Факт остаётся фактом: в момент смерти моё сознание не исчезло. Не рассеялось, как положено, не испарилось в небытие. Оно… впечаталось в душу — прочно, глубоко, без малейшей возможности отката. Граница между искрой и разумом стёрлась. Я стал не просто носителем памяти — я стал самой памятью, запертой внутри Жизни.

А потом я умер. И душа моя, не ведая иного пути, как и предписано, отправилась на Малый Круг Перерождений. Только теперь в ней дремало то, чего не должно было быть, — сознание молодого ведьмака.

Я, разумеется, понимаю, почему мой случай вызвал такой переполох среди почтенных Хранителей. Их уклад был выстроен на идеальной системе — на вращении Колеса, на хрупком равновесии жизни и смерти. Исключения в нём не допускались. А я стал именно таким — исключением, сбойной строкой в вечной программе бытия.

Моё сознание не стёрлось, как должно было. Оно не растаяло в ослепительном свете смерти, не ушло в Пустоту, не растворилось в музыке небытия. Оно осталось — живое, упрямое, несломленное. И в следующем перерождении я помнил всё: каждую эмоцию, каждую ошибку, каждое имя. С тех пор мои знания лишь преумножались.

Вначале было прикольно — жить и получать новые знания.

А потом стало хуже. Намного хуже. С каждой новой жизнью я рос — не только в понимании мира, но и в силе. Я копил опыт, знания, тайны. Я развивался не как человек… а как ведьмак.

Я стал представлять опасность для миров, для Хранителей, для самого Древа Жизни. Представьте, до какого уровня я смогу возрасти спустя тысячи перерождений. Мне даровали бессмертие — не плоти, не оболочки, а сознания. Моего «Я». И именно в этом скрыта подлинная угроза для системы: не в злой воле, не в нарушении закона, а в самом факте того, что я — есть.

С каждым моим перерождением Хранители продолжали спорить — и каждый раз всё громче и яростнее. О, как же они спорили! Их голоса звенели в эфирах мироздания, словно удары клинков.

Одни настаивали на наблюдении. Другие требовали заключения, изоляции, ритуального замораживания души между витками Колеса. А были и радикалы — те, что шептались между собой в тени: уничтожить. Полностью. Навсегда. Стереть даже божественную искру, вложенную в каждое живое существо.

Но, слава всем небесам, этого не случилось. Хранители не посмели превысить своих полномочий. Они знали: уничтожение души — это преступление против самой основы мироздания. Это не просто нарушение — это предательство их роли.

В конце концов они выбрали… надежду. Или, быть может, самообман. Решили, что когда моя душа поднимется с Малого Круга на Большой, структура, возможно, стабилизируется. Сознание растворится, как ошибка, и всё вернётся на круги своя. Наивные. Я-то знал — чувствовал каждой клеткой, — что переплетение моего сознания и души необратимо. Это уже не сращение, не союз, а нечто большее — единое целое. Попробуй отделить одно от другого — и повредишь саму божественную частицу, основу всего, что делает живое по-настоящему живым. И что тогда будет? Никто не знал. Но никто и не решался повредить божественную частицу. Так я стал бессмертным. Не в теле. Не в славе. А в памяти. И именно это — то, чего Хранители боятся сильнее всего.

«Потрясающе!» — воскликнет восторженный обыватель, мечтательно закатив глаза. — «Вот уж везение! Живи, умирай сколько влезет и не думай, что тебя ждёт потом!»

— Да? — отвечу я спокойно. — А вы когда-нибудь умирали от магической чумы?

Когда плоть вспухает и трескается, когда кожа сходит клочьями, а внутренности варятся, будто в кипятке. Когда ты, ещё живой, чувствуешь, как умираешь изнутри, и ощущаешь запах собственной гниющей крови.

А как вам такое — сгореть на костре? Медленно. Со звуком трескающихся суставов. Сначала пальцы, потом локти, потом — всё тело превращается в пепел. А толпа визжит от восторга, плюёт тебе в лицо, зовёт «одержимым» — лишь потому, что цвет твоих глаз не похож на их.

«Халява», говорите?

Ох, если бы вы знали, сколько изобретательных, красивых и чудовищных смертей мне довелось пережить. Одной хватило бы, чтобы сломать любого. Меня — десятки — не сломали, и я всё равно продолжал жить. Потому что помнить — значит не освобождаться, а нести. Вечно.

Конечно, прекрасно — умереть спокойно, в окружении семьи, под белым покрывалом, когда в комнате пахнет ромашкой, а за окном цветут яблони. Прекрасно. Но обычно всё происходит по-другому. Реальность — она куда прозаичнее: девяносто процентов смертей происходят в мире злобы, подозрительности и безумия. В мире, где главный спорт человечества — убивать себе подобных. Быстро. Эффективно. И с песней. А если ты ещё и выделяешься… если ты не такой, как они, — будь готов. Мир это чует. И мир мстит за это.

Хорошо ещё, что я — ведьмак. Ещё в первых своих жизнях я научился блокировать боль. Без этого давно бы сошёл с ума. Хотя, если быть откровенным, порой мне кажется, что я уже схожу — медленно, по капле, растворяясь в собственных воспоминаниях. Всё чаще я ловлю себя на мысли, что говорю с тенями — с самим собой, с теми, кем когда-то был, с теми, кто был рядом со мной в прошлых жизнях. И всё же — каждый раз, каждый проклятый раз — умирать больно. Всегда. Даже когда разум глушит рецепторы, душа всё помнит.

И в новом теле, в новом младенце я просыпаюсь с тем же ощущением — будто во рту пепел. Фантомные смерти — вот что я ношу с собой сквозь века.

Наверное, поэтому я давно стал фаталистом. Смерть больше не пугает меня. Я смотрю ей прямо в глаза и усмехаюсь. Мы с ней давно на «ты». Мы старые знакомые. Только вот я всё никак не позволяю ей закончить начатое. Хотя, признаться, бывали у меня и удачные жизни. Не всё во мне — мрак, пепел и фантомные боли. Иногда Колесо Фортуны действительно благоволит тебе. Например, однажды мне досталась короткая, но яркая жизнь в одном из немагических миров — месте без чудовищ, без проклятий, без древней магии, зато с рекламой, пластиковыми карточками и безумной страстью к спорту. В той жизни я был знаменит. Настоящей звездой. Там не чествовали охотников на вампиров и победителей демонов. Нет, там боготворили тех, кто умел бросать мяч в металлическое кольцо. Ха-ха-ха, скажете вы, однако и такое имеется в нашем мироздании. Игра называлась баскетбол — и это, воистину, была странная штука. Толпа мускулистых мужиков гоняет мяч по паркету, а тысячи глоток ревут, словно на аренах древних гладиаторов. Но платили за это — ох, как платили! Миллионы.

Я впервые узнал, что такое роскошь, когда не нужно проливать кровь за деньги и платить своей душой. Просто решил: хватит. Одну жизнь проживу для себя — отдохну и подышу свободно. Постоянное развитие, жажда знаний, боль, снова боль — всё это, знаете ли, утомляет и выматывает до дна. И, что самое забавное, мне действительно понравилось так жить. Вкус обычного человеческого счастья оказался… удивительно сладким. Правда, продлилось это недолго. Стоило выйти мне на пенсию, и я уже собрался пожить для души: дом у океана, собака, вечерние закаты, бокал красного — всё как в рекламных буклетах. А потом — бац. Я разбился в собственном вертолёте. Собственном, заметьте. Подаренном самому себе на сорокалетие. Вот так. Без драмы, без чумы, без магии, без пыток и костра. Просто винт у вертолёта не выдержал. И знаете, последствия оказались не только в виде сломанного тела — которого, к слову, уже давно и не было. Три следующие жизни подряд я страдал от аэрофобии. И не просто от лёгкого страха — нет. При одном слове «взлёт» меня бросало в панику. Однажды я даже, не успев сообразить, рефлекторно оглушил пилота, когда тот завёл двигатель. Так что у моей «аномалии» есть и плюсы, и жирные, зубастые минусы. С одной стороны — я не теряю ничего. Все знания, ведьмачьи навыки, привычки, тактики, инстинкты — всё аккуратно перекочёвывает со мной из жизни в жизнь, словно багаж, заботливо упакованный кем-то очень предусмотрительным. А вот с другой стороны… каждая смерть — это удар по психике. Ещё одна трещина в хрупком стекле моего сознания. Душа, может, и крепкая, но мой разум — тоньше, уязвимее. Сколько ещё я выдержу, прежде чем тресну окончательно? Я не знаю — да и никто не может знать. Иногда я думаю: однажды проснусь в новом теле и пойму, что всё переплелось — двадцатая жизнь, сороковая, сотая… Что я больше не различаю, где боль была вчера, а где она — сегодня. И всё это сольётся в один бесконечный кошмар, из которого невозможно будет проснуться. Но пока… я держусь. Со временем даже выработал собственный свод правил — личный код выживания. Минимум привязанностей. Максимум наблюдений. Никогда не пить чужой эликсир. Всегда следить за руками мага. И главное — никогда, никогда не доверять доброй бабушке в тумане.

Если честно, меня уже давно стоило бы сдать на кафедру клинической психологии — как уникальный экспонат. Раздел: «Пограничные состояния сознания при множественном перерождении личности».

****

На этот раз судьба — или, если говорить честнее, ехидное чувство юмора Колеса — зашвырнула меня в мир, где сама ткань реальности пропитана магией.

Здесь власть принадлежала одарённым магам: императоры, короли и прочая знать весело прожигали жизнь, даже не подозревая, что судьба этого мира уже предрешена. В этот мир пришли Разломы, и изменённые твари из низших планов рвались наружу.

Власть, может, и принадлежала стихийным магам, но истинная сила была у тех, кто познал Изнанку, кто прошёл ритуал Единения, кто отказался от магии, но стал Хранителем знаний — хранителем Печатей. Их сила определяла порядок, и человечество всё ещё существовало благодаря тем, кто умел подчинять энергию Изнанки — тёмного, живого океана, лежащего под поверхностью бытия.

К счастью, я принадлежал именно к этой категории одарённых. Я родился в Роду Хранителей Печатей — тех, кто не бросается фаерболами ради забавы и не жжёт города ради амбиций. Наша сила была тише. Наша сила — в Знаниях.

****