Тьмагенез

На что ты готов решиться, когда твой дом тлеет у тебя на глазах? Сколько ещё должно сгореть в нём живых имён, прежде чем отчаянный труп, наконец, насытится?

Ночь озарялась пламенем: огонь шёл слоями, методично пожирая хрупкий порядок сверху вниз. Стеклянные глаза Саха взирали на мельтешащих внизу людей.

Его инвалидная коляска тряслась от грохота огромной армии, стремительно приближавшейся к стенам. Цинично считая минуты до обрушения южной стены, хриплый голос, не скрывая своего злорадства, докладывал о фронте марширующей нежити. Сах пропускал мимо ушей колкие и язвительные комментарии старого безумца.

Полки, что успели лишь едва укомплектоваться, стягивались к стенам, возглавляемые префектом, чей суровый взгляд разительно контрастировал с ужасом на лицах обычных солдат.

— О нет… В стене брешь, — с дрожью в голосе, процедил через себя один из иерофитов.

Снова гул. Возня внизу приняла хаотичную манеру, когда раздался внезапный взрыв изнутри города.

— Не может быть… В той стороне арсенал!

Запах обугленного дранья и сгоревшего пороха смешался с дымом, перестав быть едва уловимым.

— К стойкам! — префект в герметичной кирасе упёрся латным плечом в пролом стены. Его свита удерживала павезы, сдерживая паническое отступление городской стражи.

Наконец, теурги в сопровождении рыцарей с лязгом лат поднялись на стены. Они не могли поверить увиденному: пылал почти весь город; фонтан огня охватил имения знатных домов; Агора, где ещё вчера проводилась ярмарка и выступали театральные труппы, превратилась в кучу золы; Теменос — символ спокойствия и веры — был в руинах; Ратуша, как факел былой власти и порядка, стала тем фитилем, с которого распространялось пламя.

Сах чувствовал их отчаяние и слышал крики людей: маленькая девочка, что неустанно рыдала и звала родителей: балку повело и крыша, просев, утихомирила её окончательно; старуха, пытавшаяся вытянуть тележку с иконами, не могла обогнать пламя, а потому припала и начала молить Господа о спасении, пока не сгорела вместе с телегой. Их мольбы и боль — отражались от высохшего внутри сострадания.

Где‑то под рёбрами чужое сердце отбивало ритуальный ритм.

Такт вибраций усиливался, когда к городу приблизился легион нежити. Ряды шли в идеальном марше: одинаковый наклон черепов, одновременный поворот пустых глазниц — словно одна связка сухожилий двигала сотню суставов. Ни скрипучей возни, ни гнилостного хрипящего фона.

Шершавый голос прошептал в левое ухо: «Посмотри, чего стоила твоя месть. Ты одиночка, что обрек себя на жизнь среди трупов», — словно сплевывая кислотой, безумец продолжал нашёптывать.

Правое пылало в немой тишине.