Тысячелетний сон Госпожи Сы Ма

Улица Красных Фонарей. Дом удовольствия Уянь.

Алый свет фонарей дрожал на ветру, будто дыхание духов, застрявших между ночью и рассветом.
В доме Уянь, где аромат сандала смешивался с запахом пролитого вина, два молодых человека сидели за низким столом.
Перед ними мерцала чаша вина, а за ширмой из тонкого шелка девушка в алом платье перебирала струны цитры.
Её пальцы скользили по ним так легко, будто касались лунного света, упавшего на воду.

— Да что там, — сказал один из друзей, по имени Чжао, слегка улыбнувшись, — даже здешние цветки не приносят того удовольствия, какое обещают. Всё мимолётно, как дым от благовоний.

Его спутник, Фен Фань, не ответил. Он долго всматривался в ширму, за которыми таяла тень девушки, а потом тихо произнёс:

— Знаешь, друг мой, — голос его был приглушён, как будто говорил не он, а кто-то издалека, — я собираюсь уехать. В монастырь, что за горами.В последнее время кисть не держится в руке, мысли путаются, а стихи, что раньше текли, как ручей, теперь звучат пусто.Возможно, там, среди туманов и звона колоколов, я найду покой. Или хотя бы тишину, в которой можно услышать самого себя.

Чжао поднял брови и усмехнулся:
— Тебе, поэту, не к лицу покой. Твоя душа — как ветер в ивах: чем больше ищешь тишины, тем сильнее шум листвы.

Фен Фань только улыбнулся, не споря. Взгляд его снова скользнул к ширме, где недавно звучала музыка.
Но девушка уже исчезла, оставив лишь лёгкий мускуса и фиалки .

Над улицей качались фонари. Их отражения плавали в лужах, будто кровавые луны.
Ветер принёс едва слышный перезвон — не то звук расстроенной струны, не то отголосок снов, что ещё не родились.

Утро стояло прозрачное, словно рисовая бумага, натянутая на бамбуковую раму.
В предрассветном тумане город казался сном, что забывают, едва открыв глаза.
Фен Фань покидал его, не оглядываясь.
На перекрёстках догорали фонари, а в их пламени, словно крохотные души, плавали мотыльки.

Дорога к монастырю Лунмэнь тянулась вдоль горного ущелья.
Там пахло сыростью, хвоей, клёнами и молодой зеленью.
Где-то внизу шептала река, и её голос напоминал Фен Фаню то ли шорох женских одежд, то ли тихий плач.

К полудню туман рассеялся, и он остановился у придорожного храма, чтобы напиться воды.
Старый монах, стороживший ворота, медленно приподнял голову и спросил:

— Путник, куда ведёт тебя твоя дорога?

— В Лунмэнь, — ответил Фен Фань. — Хочу искать покоя среди старых свитков и молитв.

Монах некоторое время молчал, глядя куда-то за плечо странника, будто видел там не дорогу, а чью-то судьбу.
Потом произнёс негромко:

— Осторожен будь. Не всякий, кто ищет тишины, обретает её.А в тех местах, куда ты идёшь, иной раз бродят сны, не знающие сна.

Фен Фань удивился.
— Сны, не знающие сна? — повторил он. — Что вы имеете в виду, почтенный?

— Есть души, что забыли, живы они или нет, — сказал он. —Они ждут — не зная кого. Спят — не зная, что сон их давно перерос века.Иногда путники слышат их зов и принимают его за зов сердца. Но откликнуться — значит переступить границу, с которой нет возврата.

Фен Фань поклонился, поблагодарил за воду и пошёл дальше.
Но слова старика остались звенеть в его ушах, словно далекий удар в бронзовый колокол.

Когда солнце склонилось к закату, он добрался до заброшенного постоялого двора у подножия гор.
Крыша его прохудилась; сквозь дыры в неё падали тонкие струи вечернего света, и в этих лучах плясала пыль — как сонные души, не желающие покоя.
Фен Фань расстелил плащ, положил под голову свиток со стихами и закрыл глаза.

Сон накрыл его тихо, как вода накрывает лист лотоса.

Во сне открылся сад — безмолвный, залитый розовым светом персиковых цветов.
Ни ветра, ни птиц — только медленное кружение лепестков, падающих в прозрачную воду пруда.
Воздух был густ, как утренний туман, и в нём пахло весной, которую невозможно вспомнить, потому что она случилась в другой жизни.

Сон был прекрасен.
Но первые лучи солнца, осторожно пробившиеся сквозь дыры в крыше, начали будить его, касаясь век золотыми лентами.
Фен Фань вздохнул и открыл глаза.

Над ним тихо шевелились балки, в которых свистели ласточки .
Всё было так же — пыль, свет, шелест листвы за окном.
И всё же сердце билось быстро, будто он оставил в том сне кого-то живого.

Он сел, чтобы собраться с мыслями, и вдруг заметил маленький розовый лепесток.
Тот самый цвет, что он видел во сне.
Он поднял его и долго смотрел, не смея вдохнуть аромат, — боялся, что тот исчезнет, как исчезает воспоминание, если его назвать.

Дорога вела всё выше и выше.
Утренний туман стелился между кедрами, и в нём, казалось, дремали старые духи гор.
Фен Фань шёл медленно, чувствуя, как воздух становится холоднее, а шаги — тише.
Когда солнце поднялось, за перевалом показались ворота монастыря Лунмэнь.
Над ними, выцветшими чернилами, было выведено:

«Врата дракона открыты для ищущего, но закрыты для ищущего славы».

Он остановился, поклонился в сторону ворот и вошёл.

Монастырь был стар.
Крыши его покрывал мох, колокольчики на углах звенели под ветром, а между плитами внутреннего двора пробивались тонкие побеги травы.
Всё здесь дышало покоем, но не мёртвым — живым, как дыхание спящей земли.

У колодца стоял монах с посохом и вытирал глиняную чашу.
Его лицо было спокойно, глаза — ясны, как вода в утреннем источнике.
Фен Фань понял, что это настоятель.

Он поклонился и произнёс:
— Почтенный, я странник по имени Фен Фань. Пришёл просить позволения остаться на время и изучать старые тексты.

Настоятель Сюаньчжи кивнул.
— Тексты терпеливы, — сказал он, — они не возражают, если к ним приходят с чистым сердцем.Останься, путник. Здесь место есть и для ищущих, и для тех, кто устал искать.

Они вместе прошли через внутренний сад.
На ветвях старых сосен висели бумажные полоски с молитвами.

Дождь не раз касался их — чернила расплывались, и иероглифы медленно стекали вниз, превращаясь в бледные тени,словно сами молитвы забывали, о чём просили.

— Скажите, — произнёс настоятель, когда они остановились у каменной пагоды, покрытой мхом и временем, — что привело вас сюда, странник?

— Сердце моё неспокойно, — ответил Фен Фань. —Стихи больше не рождаются, мысли путаются. Я надеялся найти здесь покой.

Настоятель долго смотрел на него, не мигая, словно видел не человека, а отражение, едва колеблемое ветром.
Наконец он произнёс:
— Покой не живёт в горах и не прячется в стенах. Он — как тень облака: если гнаться за ней, она уйдёт; если остановиться, сама ляжет к твоим ногам.

Фен Фань склонил голову. Слова старца были просты, но в них звучал отголосок чего-то, что он уже слышал — может быть, во сне, может быть, в прошлой жизни.

— Тогда что мне делать, почтенный? — спросил он. —Если ни кисть, ни слово, ни дорога не дают покоя?

Настоятель слегка улыбнулся:
— Делать — это уже слишком много.
Сначала — слушай.Когда перестанешь различать, где твой голос, а где дыхание мира, тогда кисть сама найдёт бумагу.

Он повернулся и пошёл дальше по тропе, ведущей вглубь монастыря.
Фен Фань последовал за ним.

Между сосен стояли каменные статуи — лики Будд и бодхисаттв, потемневшие от времени.
Настоятель шёл неторопливо, и Фен Фань следовал за ним, слушая, как под их шагами отзываются старые камни.
Воздух пах хвоей, влажной землёй и чем-то ещё — неуловимым, словно тишина имела свой аромат.
Меж сосен перекликались птицы, а где-то вдалеке звенел колокол — не громко, но так, что звук его, казалось, входил прямо в сердце.

Они подошли к маленькой двери под навесом из черепицы.
— Здесь вы остановитесь , — произнёс настоятель.

Комната оказалась простой и светлой.
Стены — гладкие, словно выточенные из утреннего тумана.
На полу — циновка, у окна — низкий столик с глиняной лампой.
В углу стояла ваза, где сохла ветка персика; несколько лепестков уже упали и лежали на полу, будто розовые следы уходящего сна.

Настоятель постоял немного, глядя в окно, где колыхались тонкие стебли бамбука, потом повернулся и жестом пригласил Фен Фаня следовать за ним.

Они пересекли внутренний двор.
В воздухе стоял запах дождя, хотя небо было ясным.

За садом камней, где белый песок лежал, как застывшая волна, находилось другое здание — низкое, с тяжёлым дыханием веков.
— Это библиотека, — сказал настоятель. — Здесь покоятся тексты, что пережили многих из нас.

Он открыл дверь.
Изнутри повеяло прохладой и запахом бумаги, старых чернил и пыли, осевшей так мягко, будто сама боялась нарушить молчание.
Полки уходили в полумрак; где-то горела свеча, и пламя её отражалось в бронзовом зеркале, стоящем перед статуей бодхисаттвы.

Фен Фань вошёл и замер.
Всё здесь казалось не вещами, а дыханием — каждая книга, каждая тень, даже пыль, кружившая в свете свечи.
Он прошёл между полок, и под его пальцами старый шёлк обложек чуть шуршал, словно листья, касающиеся ветра.

— Здесь не говорят громко, — произнёс настоятель. — Слова и без того слышат друг друга.
Он посмотрел на Фен Фаня и добавил с улыбкой:
— Пусть тексты узнают тебя прежде, чем ты узнаешь их.

Фен Фань склонил голову.
Когда он поднял взгляд, свеча дрогнула — и в её свете пыль на миг превратилась в золотой дождь.
Тогда он понял, что впервые за долгое время ему спокойно.

С того дня, как настоятель показал ему библиотеку, Фен Фань проводил там всё своё время.
Он читал древние тексты до позднего часа, слушая, как капли дождя — или, быть может, время — медленно падают за окнами.
Свитки пахли старым ладаном и чернилами, их шелковистые ленты шуршали, словно дыхание забытых голосов.

Когда он поднял глаза, в узких окнах уже не осталось света.
Солнце давно спряталось за горы, и тьма, мягкая и прозрачная, заполнила зал, будто пришла не снаружи, а из самих строк.

Фен Фань отложил кисть, задумчиво посмотрел на потухающее пламя свечи и медленно задул его.
В библиотеке сразу стало тихо — тишина легла, как пепел после костра.
Он вышел наружу.

Путь к его комнате лежал через сад.
Луна стояла высоко, и её свет ложился на камни и бамбук, превращая всё вокруг в серебряный сон.
Ветерок, тонкий и прохладный, шевелил бумажные полоски с молитвами — они дрожали и шептали что-то на своём забытом языке.
Фен Фань остановился.
Ему показалось, что эти голоса зовут его по имени, но, прислушавшись, он понял — то лишь шелест травы и колебание ночного воздуха.

Он медленно прошёл вдоль дорожки из плоских плит, где на каждой задерживался бледный отблеск луны.
В тени клёна мерцал колодец, и в его чёрной воде отражались облака, скользящие между звёзд.
На миг Фен Фаню показалось, будто это не небо движется, а сама вода дышит.

Остановившись, он заметил в глубине сада слабое свечение.
Между ветвями бамбука мерцал огонёк — не похожий ни на свет лампы, ни на лунное отражение.
Любопытство пересилило усталость, и он тихо пошёл туда, ступая осторожно, чтобы не нарушить покой ночи.

Чем ближе он подходил, тем яснее различал очертания фигуры.
На каменной лавке, у подножия старой сосны, сидела девушка.
В руках она держала бумажный фонарик — изнутри его золотило тёплое пламя, и свет этот казался живым, будто дышал вместе с ней.

Фен Фань остановился в нескольких шагах.
— Юная госпожа… что вы делаете здесь в такой час? — тихо спросил он. — Монастырь давно спит.

Девушка вздрогнула, слегка повернула голову и прикрыла лицо широким рукавом, словно желая укрыться от света.
Некоторое время она молчала. Потом, не поднимая взгляда, произнесла едва слышно:
— Простите… Я не хотела мешать. Здесь так тихо. Я вышла лишь послушать, как падают листья.

Голос её был мягким, как шелест воды в ночном источнике.
Фен Фань нахмурился: ни одна женщина не могла жить в этих стенах — монастырь Лунмэнь давно был обителью только монахов.
Он сделал шаг ближе, и лунный свет скользнул по её волосам, блеснув в них серебром.

— Простите, — произнёс он тихо, — но я не видел вас прежде среди послушниц.

Она наконец опустила рукав.
Лицо её было бледным, словно сотканным из лунного света, а глаза — глубокими и спокойными, как вода в колодце.
На миг их взгляды встретились — и всё вокруг будто остановилось: ветер стих, фонарь перестал дрожать, даже звёзды замерли в своих прозрачных гнёздах.

Девушка слегка улыбнулась, печально и безмолвно.
— Возможно, вы и не могли видеть меня, — прошептала она. — Я прихожу нечасто.

Она встала, прижимая фонарь к груди, и его пламя осветило её тонкие пальцы, прозрачные, как лепестки.
Фен Фань хотел что-то сказать, но слова застыли на губах.
Лишь лёгкий порыв ветра прошёл по саду — и в тот же миг свет фонаря дрогнул.

Когда он моргнул, девушки уже не было.
Только бумажный фонарик, оставленный на каменной лавке, тихо мерцал, будто ждал кого-то.

Фен Фань долго стоял неподвижно, не зная, сон ли это, видение, или просто игра света.
Потом осторожно взял фонарь в руки.
Он ещё хранил тепло — слабое, но живое, словно в нём билось сердце, не успевшее забыть того, кто держал его прежде.

Вдруг Фен Фань ощутил лёгкое прикосновение к плечу.
Он вздрогнул, хотел оттолкнуть руку — но в тот же миг всё исчезло.

Он открыл глаза.
Вокруг — знакомые полки, запах бумаги и чернил.
Он сидел за тем самым столом в библиотеке, где накануне гасил свечу.
Но ведь он выходил… шел через сад… видел луну… девушку…

Фен Фань растерянно огляделся.
Солнечный свет пробивался сквозь узкое окно, падая на стол, на свитки, на его ладони, словно стараясь доказать, что всё происходящее — утро, а не сон.

— Молодой господин, — раздался рядом мягкий голос.

Перед ним стоял настоятель, в руках он держал чашу с водой.
— Вам не стоит так долго засиживаться, — сказал он спокойно. — Даже мудрость не любит, когда её ищут без отдыха.

Фен Фань попытался улыбнуться.
— Простите, почтенный, я… должно быть, заснул.

Настоятель кивнул.
— Сон тоже форма учения, — ответил он. — Иногда он говорит с нами яснее, чем книги.

Он поставил чашу перед Фен Фанем, и на поверхности воды дрожало отражение солнечного блика — золотое, будто живое.

— Выпейте, — сказал старец. — Пусть свет войдёт в вас так же просто, как в эту чашу.

Фен Фань послушно сделал глоток. Вода была прохладной и свежей, но где-то в глубине её вкуса таился еле заметный аромат — нежный, как весенний цветок.
Он замер.
Этот запах… он уже чувствовал его — в ту ночь, среди сада и шепчущих молитвенных лент.

Фен Фань поднял взгляд, но настоятель уже отошёл к дверям.
— Отдохните, — сказал он, не оборачиваясь.

Когда старец вышел, в библиотеке снова воцарилась тишина.
Лучи солнца медленно ползли по полу, касаясь раскрытых страниц.

Фен Фань глубоко вздохнул и вышел во двор.
День был ясный, воздух — свежий, напоённый запахом сосновой смолы и влажной земли.
С дальних холмов доносился колокольный звон, размеренный и спокойный.

Фен Фань решил пойти в свою комнату и отдохнуть.
Его шаги были медленными, будто каждое движение отзывалось эхо в теле.
Сквозь ветви пробивались солнечные пятна — они дрожали на дорожке, словно золотые листья, принесённые ветром.

Когда он вошёл в свою келью, внутри стояла тишина.
На подоконнике лежала та же сухая ветка персика, но теперь под ней лежал один-единственный лепесток — розовый, свежий, как будто только что упал.
Фен Фань остановился, не решаясь дотронуться.
Лепесток лежал точно так же, как тот, что он когда-то нашёл после сна.

Он медленно опустился на циновку, прислонился к стене.
Глаза закрывались сами собой, и дыхание становилось ровным.
Перед тем как провалиться в дрему, ему вдруг показалось, что где-то далеко, среди шелеста листвы и гулких колоколов, кто-то тихо позвал его по имени.

Он открыл глаза.
В келье царила тишина, и только сквозь окно пробивался лунный свет — холодный, серебристый, как дыхание воды.
Фен Фань сел, не сразу понимая, сколько прошло времени.
День исчез, будто растворился в одном миге, и теперь за стенами монастыря стояла глубокая ночь.

Луна висела низко, её свет лежал на полу тонкой полосой, похожей на след от меча.
Воздух был неподвижен, но казалось, что где-то совсем рядом шевелится невидимое дыхание — лёгкое, настойчивое.

Фен Фань поднялся.
Что-то в этой тишине звало его — не голос, не звук, а скорее ощущение присутствия, которое невозможно объяснить.
Он накинул лёгкий плащ, отворил дверь и вышел наружу.

Сад спал под лунным светом.
Всё вокруг казалось нарисованным тушью: бледные стволы бамбука, тени сосен, узкая дорожка, усыпанная опавшими листьями.
Над прудом стоял тонкий туман, и в его белом дыхании мерцали звёзды, отражённые в воде.

Фен Фань остановился, чувствуя, как прохлада земли пробирается сквозь подошвы.
Ветер прошёл сквозь сад, и бумажные молитвы зашуршали, будто приветствуя его.
Он невольно вспомнил прошлую ночь — фонарь, лицо девушки, её тихий голос, похожий на шелест ручья.

На миг ему показалось, что всё это повторится, что стоит только шагнуть вперёд — и он вновь увидит её в лунном сиянии.
Он сделал первый шаг.

Луна казалась особенно яркой, а её отражение — почти живым.
И в этом отражении, среди дрожащих бликов воды, Фен Фаню вдруг почудилось движение — лёгкий изгиб фигуры, силуэт, как отблеск сна, что возвращается, когда его не ждут.

Это была она.
Девушка стояла у пруда, и лунный свет стекал по её рукавам, будто живая вода.
Ветер играл краями её одежды, превращая каждое движение в танец — лёгкий, как дыхание весны.

Фен Фань замер.
Он боялся пошевелиться — чтобы не спугнуть это видение, не разрушить хрупкий мираж.
В груди у него звенело что-то тонкое, словно натянутая струна цитры.

Но стоило девушке заметить его — танец оборвался.
Она посмотрена на него, и всё вокруг, даже ветер, словно замерло вместе с ней.
Лепестки, кружившиеся в воздухе, упали к её ногам, а отражение луны в пруду дрогнуло, будто сердце Фен Фаня.

Некоторое время они стояли молча — он и она, разделённые тонкой дымкой тумана и светом звёзд.
Потом девушка опустила взгляд и медленно, почти неслышно, произнесла:

— Вы всё-таки пришли…

Она стояла у пруда, и лунный свет ложился на её плечи, словно прозрачное покрывало.
— Вы всё-таки пришли… — сказала она едва слышно, будто боялась, что звук нарушит тишину.

Фен Фань остановился в двух шагах.
— Простите, — произнёс он, — я не хотел тревожить. Просто… здесь так светло.
Она чуть улыбнулась.
— Свет — это тоже тишина, — ответила она. — Только другая.

Некоторое время они молчали. В воздухе пахло влажной травой и цветами, которых не было видно.
Девушка опустила взгляд на воду.
— Видите, как луна дрожит в пруду? — спросила она. — Иногда я думаю, что она на самом деле не в небе, а здесь. Просто никто не осмеливается коснуться.
Фен Фань посмотрел на отражение — оно действительно казалось живым, как дыхание.
— А если коснуться? — тихо спросил он.
— Тогда отражение исчезнет, — ответила она. — И человек останется один, — потом добавила почти шёпотом: — Даже если не сразу поймёт это.

Её голос был мягким, и всё же в нём звучала едва заметная печаль.
Фен Фань хотел что-то сказать, но слова рассыпались, как пепел.
Она подняла глаза, и в них отражался свет фонаря, дрожащего на воде.

— Вы здесь давно живёте? — наконец спросил он.
— Иногда кажется, что всегда. Иногда — что ни дня, — ответила она. — А вы?
— Я пришёл недавно. Хотел найти покой.
Она улыбнулась чуть заметно:
— Тот, кто ищет покоя, редко его находит. Покой приходит только к тем, кто перестаёт ждать.

Она повернулась, и свет фонаря прошёл по её волосам, будто по шёлку.
Фен Фань вдруг почувствовал, что сердце бьётся слишком быстро — словно догоняет шаги, которые сам ещё не сделал.
Он хотел спросить её имя, но язык не послушался.

Она остановилась у кромки воды.
— Ночь скоро закончится, — сказала она. — А с ней исчезнет всё, что сейчас кажется настоящим.
— Тогда я не хочу, чтобы она кончалась, — вырвалось у него.
Она посмотрела на него — взгляд её был тихий, но в глубине светилось что-то, похожее на сожаление.
— Не говорите так, — прошептала она. — Слова могут стать сном быстрее, чем вы думаете.

Лёгкий ветер качнул ветви, лепестки персика упали ей на волосы. Она не убрала их.
Потом медленно отошла к тени бамбука, и её силуэт растворился, будто свет перестал помнить её форму.

Фен Фань остался стоять у воды.
Отражение луны колыхалось — теперь оно было одиноким.
Он поднял руку и коснулся поверхности — тихо, как касаются чужой щеки.
Круги пошли по воде, разбивая лунный лик.

И в тот миг ему показалось, что кто-то зовёт его по имени — не громко, не настойчиво, но так, что сердце отозвалось.

Он проснулся на рассвете, с лёгким чувством пустоты, будто из сна ушёл кто-то, кого он знал всю жизнь, хотя видел впервые.
На подоконнике лежал розовый лепесток — свежий, как дыхание ночи.
Фен Фань взял его и долго держал между пальцами, не решаясь вдохнуть аромат.
Потом спрятал между страницами свитка — чтобы не потерять.

Весь день он не мог сосредоточиться.
Чернила текли неровно, мысли рассыпались, и каждый раз, когда он закрывал глаза, ему чудилось — где-то рядом, за стеной, кто-то тихо поёт.
И в этой песне были слова, которых он не понимал, но сердце знало их наизусть.

На следующую ночь дождь шёл долго.
Он стучал по крышам, стекал с сосновых ветвей и капал с карнизов, будто время само пыталось вымыть все мысли, оставив только шорох воды.
Фен Фань долго не мог заснуть.
Лампа догорала, и пламя её дрожало, как дыхание.

Он сидел у окна, слушая дождь, пока капли не начали сливаться в музыку — мягкую, медленную, будто кто-то перебирал струны цитры где-то под крышей.
Тогда он поднялся, накинул плащ и вышел во двор.

Воздух был свеж, мокрые камни блестели, а по лужам бежали отражения фонарей.
Дождь почти стих, остался лишь шёпот капель на листве.
В саду, у пруда, снова горел свет — тот же мягкий, золотистый, как пульс спящей свечи.

Девушка стояла там, под навесом из бамбука, глядя в воду.
В руках она держала тот же бумажный фонарь.

— Вы… — начал Фен Фань и запнулся, — вы часто приходите сюда ночью?
Она не обернулась.
— Я прихожу только тогда, когда дождь перестаёт говорить.
— А о чём он говорит? — спросил он.
Она задумалась, потом улыбнулась чуть заметно.
— О том, чего нельзя вспомнить наяву.

Некоторое время они стояли рядом, не говоря ни слова.
Дождь окончательно стих, и всё вокруг стало прозрачным.
Тишина была настолько тонкой, что казалось — вот-вот разобьётся, если вдохнуть слишком глубоко.

— Мне кажется, я видел вас прежде, — сказал он, не отводя взгляда.
Она повернула голову, и её глаза были глубокими, как ночь после грозы.
— Может быть, — ответила она. — Сны часто повторяются, просто мы называем их по-разному.
— Но я не сплю, — сказал он.
Она улыбнулась.
— Разве?

Она шагнула ближе, и теперь он чувствовал её дыхание — лёгкое, прохладное, как тень на воде.
На мгновение ему показалось, что весь мир исчез — остались только она, дождь и отблеск луны.

— Если это сон, — прошептал он, — пусть он не кончается.
— Сны всегда кончаются, — ответила она. — Просто иногда мы не просыпаемся.

Она подняла руку и кончиками пальцев едва коснулась его лица.
Прикосновение было почти невесомым, как падение лепестка.
От него по коже прошла дрожь, будто сама тишина дотронулась до сердца.

Она смотрела на него долго, с тем тихим вниманием, в котором не было ни страсти, ни жалости — только хрупкая нежность, будто она прощалась с чем-то, что ещё не началось.

— Утро близко, — сказала она. — Вам нужно идти.
— Я не хочу.

Она повернулась, но Фен Фань шагнул вперёд и схватил её за руку.
— Скажите хотя бы своё имя, — прошептал он.

Она остановилась.
Молча посмотрела на его пальцы, всё ещё держащие её запястье.
На коже — прохладная влага, как от тумана, но под ней бился слабый пульс.

— Имя? — тихо повторила она. — А если я скажу, вы сможете забыть его, когда проснётесь?
— Я не сплю, — упрямо ответил он.
Она чуть улыбнулась — не грустно, не весело, просто как человек, который уже знает ответ.

— Тогда помните. Меня зовут Сы Ма.

Она легко высвободила руку.
Фонарь в её ладони дрогнул, будто от ветра, и на миг их лица осветил золотой свет.
Когда он моргнул, её уже не было.
Только тонкая полоска тумана скользнула по воде и исчезла.

Фен Фань остался стоять, слушая, как капли вновь начинают падать с ветвей.
Он повторил её имя шёпотом — чтобы не расплескать звук:
— Сы Ма…

Имя легло на губы, как сон, что не желает рассеяться.

Фен Фань проснулся в своей постели.
Дождь всё ещё шёл — редкий, ровный, будто время само не решалось перейти в новый день. Сквозь щели ставней просачивался мягкий серый свет, похожий на дыхание утра.

Он встал, накинул плащ и вышел наружу. Воздух был влажным и прохладным, пах мхом, камнем и мокрыми соснами. С крыши стекали тонкие струи воды, и каждая капля, падая на землю, звучала, как отдельная мысль, едва родившаяся и уже забытая.

Фен Фань шагал быстро, почти бегом, — будто хотел догнать то, что осталось во сне. Его сердце било тревожно и радостно; мысли путались, но внутри пульсировала странная энергия, горячая, как утренний свет за облаками.
Он не знал, как выплеснуть её — как удержать то, что невозможно удержать словами. И всё же понимал: если не запишет, — потеряет.

Он вошёл в библиотеку. Там пахло влажной бумагой и чернилами. Тишина лежала густо, как дым от свечи. На низком столе всё ещё стоял бронзовый подсвечник, воск на его краях застыл, как след слез.

Фен Фань сел. Развернул свиток.
Пальцы дрожали, но кисть лёгла в руку уверенно, будто ждала этого мгновения. Чернила текли по шёлку, как река в дождливую пору.

Он писал — не думая, не выбирая слов.
Каждая строка рождалась сама, словно не он диктовал, а кто-то говорил через него.
Он писал о ночи — о том, как луна отражалась в воде, дрожа, как дыхание. О том, как тихо шелестели молитвенные ленты, словно души шептали между собой.
О ней — о девушке с глазами, в которых отражались и небо, и память, и тишина.
Он писал, пока не перестал чувствовать, где слова, а где дыхание, где чернила, а где кровь.

Когда кисть наконец остановилась, за окнами свет уже стал золотистым.
Дождь закончился.
Вода в саду блестела, как отполированное зеркало, а над соснами поднимался лёгкий пар, похожий на сон, покидающий тело.

Фен Фань откинулся назад, устал, но не от усталости, а от полноты. В груди его стояла странная тишина — не пустая, а наполненная чем-то неуловимым, как после долгой песни.

Он посмотрел на написанное: строки текли плавно, как ручей, и каждая дышала её именем.
Сы Ма.

И вдруг ему показалось, что где-то рядом — в глубине зала или между страниц — кто-то тихо вздохнул.
Он поднял голову.
Пыль в солнечном луче закружилась мягко, будто лепестки. И среди этого света ему на миг показалось, что рядом с полками прошёл лёгкий силуэт — не оставив следа, кроме еле заметного аромата весенних цветов.

Фен Фань замер, не смея поверить глазам.
Но когда он подошёл ближе, на полке, между свитками, лежал маленький розовый лепесток.
Свежий.
Тёплый.

— Это вы написали? — раздался за спиной женский голос, мягкий, но с лёгкой ноткой удивления.

Фен Фань вздрогнул.

У стола, склонившись над свитком, стояла она.
Госпожа Сы Ма.
Её тонкие пальцы бережно держали свиток, как держат что-то живое и хрупкое. Свет из окна касался её плеч, серебряными бликами скользя по волосам.

Фен Фань не сразу нашёл слова.
Сердце билось неровно — между страхом и радостью, как между сном и пробуждением.
И всё же он улыбнулся — робко, почти с недоверием.

— Я опять сплю? — тихо спросил он, словно боялся, что громкий голос разрушит видение.

Сы Ма подняла взгляд. В её глазах отражался свет свитка — золотистый, как утренний дождь.
Она чуть улыбнулась.

— А вы как думаете? — произнесла она спокойно, не отрывая взгляда от строк.

Она провела пальцем по свитку, и на мгновение Фен Фаню показалось, будто прикосновение её оставило на бумаге след света.

Чернила на свитке ещё не успели до конца высохнуть, и солнечный луч, скользнувший по поверхности, сделал строки живыми — они будто чуть дрогнули, как вода под ветром.

Сы Ма начала читать.
Голос её был тих, как шелест страниц, но в каждом слове звучала музыка — то печальная, то светлая, будто сами иероглифы узнавали свой смысл, произнесённый её устами.

«…и луна дрожала в воде, как сердце, что не знает сна,
а ветер касался листвы, словно помнил имя, забытое весной…»

Фен Фань слушал, затаив дыхание.
Те же слова, которые он написал рукой, теперь звучали иначе — глубже, будто принадлежали не ему, а миру, что говорил через неё.

Когда она дочитала, в зале повисла тишина. Только за окном звенели капли, падающие с карнизов.

Сы Ма опустила взгляд.
— В ваших строках — тоска, — сказала она негромко. — Но не о потерянном, а о том, что ещё не найдено.
Она подняла глаза, и в них отражался свет утреннего неба.
— Вы ищете её — тишину. Но она не живёт в горах и не прячется в книгах. Иногда она приходит… — она замолчала, улыбнувшись едва заметно, — …во сне.

Фен Фань хотел ответить, но слова застряли в горле. Он лишь шагнул ближе.
— Если это сон, — прошептал он, — пусть он не кончается.
— Вы можете пожалеть о своих словах, — сказала Сы Ма, не отрывая глаз от Фен Фаня.
В её голосе не было ни угрозы, ни сомнения — лишь лёгкая печаль, как шелест ветра в листьях бамбука.

Фен Фань смотрел на неё — и не видел больше ни комнаты, ни света, ни дождя за окном. Был только её взгляд — глубокий, как ночь, и тихий, как дыхание реки.

— Единственное, о чём я буду жалеть, — ответил он, — это о том, что не могу быть с вами всегда.

На мгновение в её глазах промелькнуло что-то — то ли боль, то ли нежность, то ли память.
Сы Ма шагнула ближе. Воздух между ними дрогнул, как поверхность воды под ветром.
Она подняла руку — лёгкое, почти неосязаемое движение — и провела пальцами по его щеке. Кожа под её прикосновением была тёплой, но в этом тепле чувствовалась странная прохлада, как у лунного света.
И тогда девушка едва-едва коснулась его губ своими — не поцелуем, а дыханием, тонким, как тень на воде.

Мир вокруг замер. Даже дождь перестал падать.
Всё исчезло — остались лишь два сердца, бьющихся в одном ритме, и тишина, в которой сны находят своё имя.

Фен Фаню показалось, что время остановилось, что он стоит не здесь и не сейчас, а где-то за гранью, где ни одно слово не имеет значения.
Он хотел сказать что-то, но не смог. Всё уже было сказано этим прикосновением.

Сы Ма медленно отстранилась. В её глазах стояло сияние — не земное, не лунное, а то, что бывает лишь во сне.

— Запомните это мгновение, — прошептала она. — Оно продлится дольше, чем жизнь.

И в тот же миг свет в зале изменился: воздух стал прозрачным, как утренний туман, и её образ начал растворяться в нём, будто таял под лучами солнца.

Фен Фань потянулся к ней, но пальцы коснулись лишь воздуха.
Тепло её губ ещё жило на его коже — и с каждой секундой становилось всё легче, всё дальше…

В груди Фен Фаня вдруг что-то дрогнуло — словно невидимая струна лопнула, издав беззвучный крик.
Боль пришла внезапно, горячая, как вспышка молнии в тумане.
Он едва успел вдохнуть — и воздух превратился в огонь.

Глаза его затуманились; всё вокруг — свиток, свет, её лицо — будто покрылось лёгкой пеленой, словно мир смотрелся сквозь воду.
Он схватился за грудь, чувствуя, как под ладонью бьётся сердце — неровно, с перебоями, будто кто-то стучал изнутри, просясь наружу.

— Сы… Ма… — выдохнул он, но имя прозвучало, как шёпот ветра, тонущий в дождевых каплях.

Боль росла, становилась глубже, уходила в самую суть — туда, где сердце соединяется со сном.
Он сделал шаг к ней, но ноги ослабли. Мир качнулся, потемнел, и прежде чем он успел понять, что происходит, тело его осело, и он упал на холодный каменный пол.
Удар отозвался в висках глухим звоном, но даже сквозь боль он ощущал лишь одно — как тепло медленно уходит из груди, уступая место странному, мягкому свету.

Сы Ма стояла неподвижно. В её взгляде не было страха — лишь безграничная, печальная нежность.
Она тихо произнесла:
— Не бойтесь. Это не конец… это — возвращение.

Фен Фань хотел ответить, но слова растаяли вместе с дыханием.
Боль вдруг стала лёгкой, как воспоминание, и пелена перед глазами засияла мягким золотистым светом.

И в этом свете он увидел: лепестки персика кружатся вокруг него, как в ту ночь у воды; один коснулся его щеки, оставив прохладный след — и в тот миг боль ушла, уступив место покою.

Он улыбнулся.
— Теперь я понимаю, — прошептал он, — сон… никогда не кончается.

Сы Ма улыбнулась — едва заметно, как улыбается луна, прежде чем скрыться за облаком.
Она наклонилась к нему, её движения были тихи, почти невесомы, будто сама тень боялась нарушить покой мгновения.

От её волос исходил лёгкий аромат персиковых цветов, смешанный с дыханием весеннего дождя. Несколько тонких прядей скользнули по лицу Фен Фаня, и он почувствовал, как в груди всё смолкло.

Сы Ма протянула руку и мягко коснулась его щеки.
Её ладонь была тёплой, но в этом тепле чувствовалась прохлада — такая, какую приносит предрассветный ветер.
Её прикосновение несло в себе покой, как будто всё, что терзало его сердце, растворялось в этом движении, превращаясь в свет.

Фен Фань закрыл глаза. Казалось, время остановилось — лишь персиковые лепестки, кружась, тихо падали им на плечи.
Мир сузился до одного дыхания, до её ладони на его щеке, до её улыбки, в которой жила вечность.

Настоятель решил навестить молодого господина.
К тому часу дождь уже стих. Монастырские дворы дышали свежестью и прозрачным покоем после бури.
На камнях, влажных и гладких, отражался бледный свет вечера, — словно по ним прошла сама рука времени, оставив след прохлады и молчания.

Он медленно пересёк галерею, где с крыш всё ещё падали редкие капли, и толкнул дверь библиотеки.
Внутри стояла тишина — такая, в которой слышно, как спит пыль. Воздух был густ от запаха бумаги, воска и едва уловимого аромата персиковых цветов.

Настоятель остановился.
У низкого стола, между неразобранных свитков, лежал Фен Фань.
Лицо его было бледным, но спокойным — словно он не умер, а просто ушёл вглубь сна, из которого не нужно просыпаться.
На губах застыла лёгкая улыбка, тихая, как отблеск лунного света на воде.

Рядом, на столе, лежал раскрытый свиток. Чернила ещё не до конца высохли, строки дышали теплом — будто слова продолжали жить даже после того, как рука умолкла.
Настоятель провёл пальцами по знакомым иероглифам.
Они дрожали в свете свечи , и в каждом — чувствовался голос, будто доносившийся из другой стороны сна:

«Если это сон — пусть он не кончается…»

Старик долго стоял молча. Потом закрыл глаза, сложил свиток и, поклонившись, прошептал молитву о смерти.

Он хотел прикрыть окно, чтобы не тревожить покой ушедшего, — но вдруг замер.
На подоконнике лежал один-единственный лепесток персика. Свежий, ещё влажный от росы.
А за окном, там, где обычно виднелись лишь сосны и каменные уступы гор, в лёгком утреннем тумане проступил сад — розоватый, дрожащий, как отражение в воде.

В самой глубине того видения стояла девушка — в платье, сотканном из света и тумана.
Она держала фонарь и смотрела в сторону монастыря.
Лепестки падали вокруг неё, словно тихий снег весны.

Настоятель не шевелился.
Он смотрел долго, пока видение не растаяло, будто утренний сон, что не хочет уйти, но должен.
Тогда он склонил голову и едва слышно произнёс:

— Пусть вечный сон хранит его…