У Холодных Берегов

—А не грех ли это, святой отец — поддел капеллана адмирал, зачерпывая ложкой исходивший аппетитным пряным паром суп, — Добавлять в святую воду — спирт?

Капеллану было явно не по себе от увиденного снаружи. Он, и без того худой, словно бы потерял последние остатки воды. Вымерзли. Он то и дело тёр руки — словно бы космический холод, дующий из-за ледяных границ Мирового Диска, доставал его даже здесь, под толстыми бронеплитами, в кают-компании, запрятанной в глубине огромного, согретого теплом могучих турбин, тела авианосца.

Ричард Бёрд был хороший человек и добрый христианин. Священник это знал лучше всех. Адмирал задал ему сейчас этот, вне всякого сомнения, богохульный вопрос, просто так, не держа за душой никакого зла. Он, всего лишь, хотел бы увидеть что-то живое на его замёрзшем лице — пусть даже это и будет гнев.

— Алкоголь, как-никак...

Впрочем, это было правдой. В святую воду, которой отец Менстер освятил первый обкатанный базовый аэродром на материке, в самом деле, пришлось добавить кварту заливавшегося в противообледенительные системы спирта. Иначе, на холоде ледяной пустыни, она замерзала раньше, чем капеллан успевал произнести: «Во имя Отца, Сына и...»

— «Вино, которое веселит сердце человека», адмирал — произнёс капеллан, всё так же скучно возя ложной по донышку тарелки с супом,- «И елей, от которого блистает лице его». И если вино — авиационный спирт, а елей — святая вода, которой мы помазали Антарктиду...

Вильям Менстер не стал развивать сказанное. С некоторых пор его больше занимали иное. Мысли, совершенно неподходящие католическому священнику. О том, что есть такие берега... К которым нельзя плыть — даже на сверхтяжёлом авианосном левиафане «Юнайтед Стэйтс», огромной как готический храм машине, равной которой ещё до сих пор не строили люди. Даже в сопровождении огромного ордера охранения. Не место тут людям и всё

И что, в этом месте и времени, слово «готический», как определение самого левиафана было, пожалуй, особенно уместно. Железо — варварского — оружия. Железо — варварских, — самых угрюмых очертаний. Холод Края так впитался, так въелся в каждый изгиб его шпангоута, в каждую заклепку, в каждую переборку— что теперь левиафан и за сотню лет не отогреет даже жаркое солнце Йокогамы, куда, как давно ходят слухи, должны отправить «Юнайтед» сразу после «Прыжка». Примерно то же самое происходило с соборами, которые строили не один год и их белый камень до сих пор отдаёт впитанный холод древних зим.

И, как эти творения, авианосец тоже был огромен. Возносясь обводами корпуса к небу, он подавлял своими мрачностью и величием всё вокруг. Как самый настоящий собор, левиафан, плавучая крепость, равной которой не знал ещё Диск, был центром вокруг которого крутилась жизнь небольшого города, эскадры 68-4. И даже обещал ей защиту небес.

Для это него даже был свой кюре — он, отец Вильям Менстер....

Или, наверное, тут уместнее был бы адмирал?

Впрочем, уж именно как готы, они пришли сюда, звеня своим оружием — куда-то, где было им не место, куда-то, куда их не звали. На останки чего-то древнего, но ещё живого...

Капеллан компоновал ответы из известных ему слов и фраз, как начавшая сбоить шифровальная машинка, даже не глядя на своего собеседника. Похоже, он давно уже не сам отвечал вопросы и обращённые к нему шутки, всё больше погружаясь куда-то глубоко, где уже не виден даже бело-синий, проходящей сквозь лёд свет. Он становился скучен и адмирал оставил его в покое, наедине с его странными мыслями, до которых руководителю экспедиции не было никакого дела.

Сейчас, контр-адмирала Ричарда Бёрда куда больше, чем настроения корабельного священника, волновало то, что на «Карритаке», из-за сильного холода, треснул какой-то винт в единственном подъёмнике и плавбаза никак не может опустить на воду гидросамолёт. Ещё, конечно, оставался «Пайн-Айленд», но он находился в сотне миль юго-восточнее. И из-за этого проклятого винта срывался весь план картографирования. А осень в Антарктике шутить не любит ....

— Ешьте, святой отец, — сказал он равнодушно, — Ешьте. Охота была, конечно, в высшей степени необычайна, но и добыча....

Обеденное серебро было великолепно вычищенно слишком молодым и потому излишне старательным стюардом к чьим щекам ещё не прикасалось лезвие бритвы, что походило, скорее, на лёд, чем на металл. Тончайший весенний лёд, лишь слегка намокший, но всё же, до сих пор, сохранивший некоторую белизну и прозрачность ушедшего сурового времени. Такую льдинку возьми, зачерпни из ледяной воды - и с хрустом треснет, сжатая пальцами….

Было даже удивительно, как обеденный прибор не истаивает, погружаемый раз за разом в горячий, исходящий духом пряностей, мяса и расплавленного сыра бульон… Нет, что бы кто ни говорил, а такие вещи определенно придают особый вкус и моменту, и принимаемой пище!

Ложка из тончайшего стерлинговского серебра со звоном переломилась в руках капеллана. Круглая чашечка со звоном ударилась о стоявший перед священником пустой бокал и отскочила в бок. В руках капеллана осталась только изукрашенная, сильно истертая, рукоять, походившая не то на переплетение виноградных лоз, не то на вены под тонкой мокрой кожей...

Ложка со звоном сломалась в руках капеллана.

—Череп! Он прижимал руки к своему черепу! — неожиданно крикнул священник, — У него были руки и вполне человеческий череп!

— Биологи сказали, что это чёртова рыба! — громыхнул как медные литавры оркестра Бёрд, — Хищное китообразное!

— Между рыбой и китообразным бездна разницы, — произнёс старший помощник, мгновенно уничтоженный одним взглядом адмирала, — Но и то, и другое съедобно. А кок сегодня превзошёл самого себя. Вот и всё, что я хотел сказать, сэр...

— Простите меня, господа, — священник поднялся из-за стола, держась за голову, — За эту выходку. Мне нехорошо. Вынужден вас оставить. Видимо, сказывается близость Края. Позвольте пожелать вам всем приятного всем аппетита.

Вильям Менстер вернулся в каюту, так и не съев ничего за общим столом. Притворная головная боль, которую он изобразил за столом, по мере того как он спускался к себе, разбуженная звоном металлических ступенек бесконечных трапов, стала настоящей — прут из самого настоящего раскалённого железа, дышащего особым ни на что не похожим запахом горячего металла, вонзился в левую нижнюю четверть лба, пробив кость зашипевшим от крови раскаленным острием самую чуточку повыше надбровной дуги.

Лучше оставаться голодным!

Он налил себе брома, лишь едва-едва разведя водой. Залпом выпив горькую жидкость, он снова увидел только выкрашенные в белое стены. И вновь был уверен, что под влажным пергаментом кожи — его череп. А не тот, огромный, с которого на полётной палубе, пожарными шлангами, смывали жир и кровь. Целые багровые реки забортной воды, усердно нагнетаемой электронасосами на высоту небоскрёба, лились тогда с полётной палубы. Менстер никогда не видел столько крови, как сливаемой в океан, так и разлившейся по полётной палубе. Ему казалось, что она впиталась, несмотря на тщательное мытьё, в каждую заклёпку металлического тела «Юнайтед Стейтс».

Этим всем, — приборкой, потрошением, — занимались матросы, старшины и техники из палубной команды левиафана.

Выгнанные разом, все до единого, они должны были, по двенадцать часов в сутки — короткий день высоких широт продолжали мощные прожектора, — заниматься отвратительной, но необходимой работой. Один их вид оскорблял капеллана. Они выходили из себя по малейшему поводу. Их удерживали в повиновении только офицеры авианосца, выделявшимися в толпе чёрнотой своих шинелей, карманы которых топорщились от оружия.Моряки обращались с телом… Прекраснейшего, стоявшего куда выше их во всех смыслах ... Без какого-либо почтения. Они топтали его, копались в ранах. В своих сапогах и резиновых плащах, скользких и блестящих от тёплого нутряного жира, походили на огромных синих червей.

Когда череп, наконец, отделили от огромного позвоночного столба, освободили от кожи и мяса, просушили и заколотили в деревянный гроб упаковки, чтобы, с помощью крана плавбазы гидросамолётов перетащить на, временно, «Карритак» хотя бы только его, один из тросов, видимо, уже основательно истёршийся -чего не заметил никто из этих усталых и рассеянных людей, — оборвался. И огромный ящик, накренился, да и так и завис, покачиваясь, словно нож в руке сумасшедшего, угрожая вспороть своим углом бронированную против ударов бомб палубу. Его попробовали медленно и аккуратно опустить на прежнее место, но выскользнув из сплетения тросов, он рухнул на не успевшего отскочить Эдварда Вудэла. Имя покойного капеллан узнал только потому что, как единственный священник «на всём континенте», был вынужден отпеть его перед похоронами в море.

Когда он читал отходную над останками — подушкой из грубо сшитой парусины, — ему впервые пришла мысль о том, что боги могут мстить.

Кроме этих похорон да редких служб, для капеллана не было особенно много дел в экспедиции. Скорей всего, священника взяли в «Прыжок» в целях эксперимента — сможет ли его Крест из свежей, не просохшей, только что срубленной смоковницы, защитить людей от дующих, через Край космических ветров. Поэтому у него было много свободного времени — и на это отец Менстер уж никак не жаловался. Тем более, что ему, с точки зрения научной классификации, больше похожему на подопытного кролика, чем на полноценного члена экипажа, всё же дозволялось, из-за несомненного к нему расположения адмирала Бёрда, расхаживать почти по всему левиафану — за исключением некоторых ответственных постов как, например, радарный.

Менстер достал бинокль, блокнот и карандаши. И теперь, бывшее в огромном избытке свободное время, он старался проводить на полётной палубе, всматриваясь в сияние и формы подтаявших льдин, словно бы пытаясь увидеть в них незамеченное другими и перенести на бумагу своё понимание их сложной, явно неевклидовой геометрии.

Конечно, он, как и обычно, был там, со своим биноклем, когда «Сеннет», вытолкнув из цистерн забортную воду всем наличным запасом сжатого воздуха, буквально выпрыгнула из воды. По счастливой случайности, его бинокль был направлен туда, куда нужно. Потрясенный священник потом много раз пытался воспроизвести момент экстренного всплытия. Появления подводной лодки на поверхности воды в белой пене брызг. Раз за разом, он повторял наброски на широких листах блокнота. Много раз на бумаге появлялась слепая металлическая косатка, стремящаяся раз и навсегда покинуть воды, где она повстречала куда более опасного, чем она сама, хищника. Но всё же отец Менстер всякий раз находил, что нарисованное им недостаточно хорошо и, как только заканчивал, вырывал листы блокнота, чтобы смять, разорвать их и бросить на пол. На этих клочках, её лёгкий корпус, словно бы в самом деле, был выполнен из сварных листов лучшей полуторадюймовой стали, а не нарисован мягким карандашом — и потом измят как тончайшая жесть, по которой прошёлся безжалостный инструмент неведомого чеканщика.

Сейчас, он снова переживал тот день и то мгновение. Авианесущий левиафан, дотоле лениво расталкивавший свинцовые волны, вдруг, задрожав всем своим телом, стал раскручивать, форсировать турбины сверх всяких установленных «Вестингаузом» пределов. Чудовищные вибрации ощущались даже у опущенной в своё гнездо башни управления полетами, где был в это время Менстер — так было нужно, чтобы набрать скорость, уйти, нарушить алгоритм торпедной атаки.

Одновременно с этим, провыла сирена боевой тревоги — трехкратно, загробно.

Менстер знал как быстро может двигаться несущее его чудище. Но что пробудило его от дрёмы на сей раз, он тогда не мог даже догадываться. Пока не увидел буруны под форштевнями идущих к месту контакта миноносцев. И не услышал далёкий грохот и фонтаны от взрывов глубинных бомб. Он посчитал, что они атакованы подлодкой — уцелевшей, пиратствующей, до сих пор, немецкой подлодкой...

Капеллан рухнул на заправленную койку не озаботившись раздеться, закрыл глаза -и тут же открыл их. Психическое давление последних дней было слишком сильно.

Нет. Здесь нельзя спать. Нельзя есть. Нельзя есть — приготовленное ими. В ближайшие дни. Это означало бы дать осквернить себя.

Невозможно было не исследовать труп странного, неизвестного никому доселе существа. Белёсое тело с тонкой, прозрачной кожей под которой виднелись самомалейшие сосуды и органы, которые так же, в такт биениям примитивного двухкамерного сердца, наполняла синяя божественная кровь… Длиной не менее ста пятидесяти футов и, уже в силу своих огромных размеров, даже разорванное глубинными бомбами, представляло несомненный научный интерес — уже хотя бы тем, что противоречило всем новомодным теориям о постепенной эволюции всего живого. Это была странная форма живого, в равной степени сочетавшая в себе черты теплокровных, так и признаки самых примитивных, древних рыб каменноугольного периода, навроде примитивной, но невероятно острой пластины, выраставшей прямо из его челюстей. Вне сомнения, как и те рыбы, их современные потомки также были хладнокровными… Но зачем-то же Господь приделал существу, жившему в океане, огромные, длиной не уступавшие эскадреному миноносцу руки, заканчивающиеся шестью многосуставчатыми пальцами, более присущим высшим теплокровным и вообще куда более необходимым для срывания плодов в садах его?

Менстер не собирался спорить о слабостях современной эволюционной натурфилософии. Они ему были и так ясны — как путь по хорошо освещённой ночью улице. Тем более, что воспоминания, о венчавших бледные, вполне человеческие пальцы длинных, загнутых как сабли и величиной не уступающих шлюпбалкам плавбазы, искромсавших стальной корпус подлодки как картонку …. Нет, никак нельзя было назвать эти воспоминания приятными.

Адмирал сказал, что в этом нет ничего необычного. Такое природное оружие дано этому существу, чтобы пропахивать мертвый как поверхность Луны, донный песок, в поисках головоногих моллюсков, навроде того, как это делают своими клыками-саблями моржи. Или для битв с хищниками, навроде, касаток - за которую он и принял подлодку. Принял и помял так сильно, что её, полностью лишённую хода и с погнутыми лопастями нулей, пришлось волочить за океанским буксиром в Монтевидео, где в лёгком корпусе “Сеннет” должны были заделать раскрывшиеся сварные швы и установить подобие рулевой пластины под углом в четыре градуса - чтобы мешать заклиненным в одном положении рулям постоянно заставлять лодку пытаться двигаться по кругу. В таком виде, её было бы легче дотащить до Сан-Диего, где уже в сухом доке, после тщательного осмотра решилась бы её судьба - металлолом или капитальный ремонт, с заменой погнутых гребных валов и дизелей, сорвавшихся с фундамента от скользящего удара гигантской серой ладони по корпусу.

Тащить лишённый хода и управления подводный крейсер предстояло через уже набирающие силу к стоящей уже на пороге осени ревущие сороковые. Штормовые ветра легко рвут даже стальные тросы, а высокие волны гонят в безвольно бесящийся на волнах корпус тонны воды…

Адмирал дал радиограмму в Монтевидео и, хоть и ожидал самых недобрых вещей - сразу после ослабления боевой мощи эскадры, - но всё же отдал приказ одному из эсминцев сопроводить лодку и буксир.

Ричард И. Берд был слеп. Слеп и глух. Несмотря на то, что он был добрый христианин, а христианину надлежит видеть истину. Но он, словно бы не видел прекрасного венка из водорослей на голове морского бога, не видел избитой лодки и был глух к скрежета огромных когтей по стали её корпуса о котором докладывали акустики развивающего скорость левиафана.

Он был слеп даже как учёный, каковым считал себя куда больше, чем военным моряком, несмотря на высокое звание, позволявшее с полной властью распоряжаться ресурсами, людьми и кораблями доверенного ему боевого соединения.

Если уж он собирался, несмотря ни на что,придерживаться современной шаткой теории - даже у ониксовых гор Края, даже под порывами сдувающих всю надуманную салонную шелуху антарктических ветров, то он должен был, в конце концов, признать, что руки у морских существ не имеют никакого смысла! И что руки всегда означали что-то большее, чем просто тварь из глубины.

Менстер и наедине с самим собой, после дозы брома, стеснялся, а скорее, боялся сказать слово куда более определенное, чем размытое выражение.

“Что-то большее…”

Скажем так, у человека тоже есть руки. И что-то большее - внутри него,- чем животные инстинкты. Что-то большее, между ним и небесами Диска. И создан он по образу и подобию - ЧЕГО-ТО БОЛЬШЕГО.

Но сколь эту мысль священник не старался донести до адмирала, тот лишь отмахивался от него. Наконец, Менстер понял, что это просто бесполезно.

Контр-адмирал видел в морском боге только кровь, жир, жилы и кости. Механизм, ничем не отличающийся от устройства авианосного левиафана - сталь, клёпка, смазка, гидромоторы, сельсины и шлифованная бронза.

Механизм враждебный, невероятно интересный - как та невероятная немецкая подлодка океанского типа, которую себе успел вообразить себе отец Менстер во время бомбёжки глубинными зарядами, - и потому его следовало разобрать и изучить.

Распотрошить.

Вынуть кости.

Слить кровь.

Распять.

И полётная палуба «Юнайтед Стейтс», с которой мог взлететь, даже без ракетных ускорителей, огромный четырёхмоторный реактивник, способный нести пылевую бомбу, — из тех, что способны пережечь в сиреневый пепел целый каменный город — подходила для этого лучше всего.

Левиафан, на время, должен был стать секционным покоем — иной корабль мёртвый бог просто утопил бы своим весом и мощью. Хотя, это решение адмирала внушало священнику отвращение, оно было оправдано и разумно. Но все же кровь...

Что — кровь! Бог с ней, с кровью — хотя она и пропитала весь металл авианосца. К крови можно привыкнуть. В конце концов, он военный — священник. Ему не к лицу содрогаться от мясного духа. Но его — почти человеческая,— голова! Голова с четыремя голубыми прекрасными сапфирами нежных глаз, полных тёмной, прозрачной светящейся синевы! Их мёртвый взгляд был невыносим — и не только для Менстера.

На борту корабля, да ещё в походе, не так-то просто найти и спрятать под подушку оружие — но с каким же тупым упорством этот... Вэббли… пилил цепочку, проходившую через предохранительные скобы офицерских кольтов!

Украл напильник, где-то спрятал. Должны были поймать его раньше, чем всё случилось. Хотя бы услышать звуки, скрежет металла о металл — ведь рядом были каюты старшего механика и высказавшегося на ужине старпома. В конце концов, хоть кто-то должен был заметить — что тонкий, но прочный металл почти перепилен. Даже Менстер понимает — что это такое, попытка украсть оружие на боевом корабле, в походе. Но ведь всё у него вышло...

Ведь только Вэббли осмелился на это!

Нет. Не так.

А что если... Мысль, как разряд молнии, сверкнула в мозгу Менстера — это не только матрос Вэббли? Что если не он один участвовал в этом? Только этим можно объяснить всё,что произошло. И то, что оружие,в конце-концов, попало к нему в руки, и то,что он не был пойман — пока не стало слишком поздно. И даже то, что и он, увидев приближающихся к нему морских пехотинцев, на всякий случай, вооружённых, выбросил своё бесполезное уже оружие и побежал навстречу метели — куда быстрее погони, распластав руки, неуклюже подражая крыльям спешно взлетающего самолета. Он сделал всё, чтобы улететь в свинцовую черноту со стального утёса.

Не взлетел. Нету у людей крыльев. Боги дали их птицам, а "Воут” и “Гудйеар АК” дали их авиагруппе “Юнайтед”. Про людей никто не подумал.

Вэббли, с таким же звуком, с каким жестокий мальчишка, держа за лапку, ударяет о камень пойманную им в камышах у ручья жабу, шлёпнулся на всё время покрытую, сколько бы его не обкалывали, льдом палубу носовой орудийной площадки.

Лёд на ней получался из долетавших до высоты небольшого небоскрёба брызг.

А они долетали! Неуклонное движение корабля, ломавшего своей тяжестью штормовые волны, и бессильная его остановить злость ночного ветра разрывали море на части. Серый, как камень, от пузырей воздуха внутри, он тут же окрасился в багровое — точнее, в чёрное. Ведь это была ночь. Но Вэббли, как говорят, не чуял боли, не слышал летящих сверху криков и, оставляя багровый след, упорно полз к леерам, которые точно так же гнулись под серыми сосульками. В мозгу Менстера, видение человека, напрягающего мускулы в последнем в жизни усилии, чтобы бросить себя — прямо под тяжёлый форштевень авианесущего левиафана, вспахивавшего тяжёлые ледяные воды моря как лемех огромного плуга, — зажглось так ясно, словно бы он сам стоял тогда у трехдюймовой башенной спарки, равнодушно наблюдая за всем в мертвенном свете метающихся лучей армейских фонарей морской пехоты.

Он словно бы уже отпел всех их для похорон в море. И этого... Вэббли... Тоже.

Это не было безумием.

Как ни странно, но капеллан понимал это лучше всех.

Так уж вышло, что Менстер, когда-то давно, ещё в детстве умудрился сломать лодыжку, спрыгнув по глупости с дерева. Он не очень хорошо запомнил тот августовский день. Всё, что отпечаталось в памяти — чернота, острая игла размером со шпиль Эмпайр-Стейт-билдинг, пронзившая разинутый в крике рот и разметавшая мозг и черепной свод по косточкам, прежде чем продолжить бесконечное и неостановимое движение вверх, в грозовое небо. Он даже не слышал сам себя. Чернота поглотила его, уничтожив способность мыслить, воспринимать время, видеть…

Он пришёл в себя лежащим на жестком диванчике. Его посиневшие губы дрожали, стараясь откусить и проглотить ставший вязким как вата воздух. Грубые от стирки ладони матери, державшей его голову на коленях, касались его напряжённых щёк покрытого болезненным потом лба ....

Всего лишь лодыжка. Сломанная глупым самоуверенным прыжком с высоты полутора ростов. Конечно, в детстве боль ощущается острее, но Вэббли-то рухнул с высоты пятиэтажного дома! Менстер, помнивший свой прыжок с яблони в отцовском саду, лишь в общих чертах мог представить себе страдания бедняги. Но ведь даже такая боль не отвернула того с пути! Значит, могло быть не безумием. Вэббли заранее всё решил.

И когда даже падение со взлетной палубы на обледенелые тиковые доски носовой орудийной площадки не убило его — то он доверил собственному кораблю закончить дело. Это была милосердная и быстрая смерть. Лёгкая, как пена огромных волн, отваливаемая огромным стальным лемехом форштевня в сторону с курса "Юнайтед".

Матрос-палубник множество раз мог остановиться. Ему достаточно было подождать -на холоде кровь течет медленно. Наверное, собрав осколочки, заключив его ногу в гипсовый лубок, оставив на месяц в лазарете, врач сделал бы так, что он снова смог бы ходить... Но Вэббли не хотел бы, наверное, снова возвращаться к работам, снова ходить по палубе левиафана — потому что там снова могли оказаться ЭТИ ГЛАЗА!

Вспомнил о них — и пополз к леерам.

Даже для его заскорузлой как мозоль души, день изо дня, выносившей тяжёлую работу палубника со спокойствием угольной пони, это было невыносимо. И, видимо, больше, чем для других — раз Вэббли стрелял в огромную голову, широко расставив ноги, чтобы твёрдо стоять на огромной, раскачивающейся плите полетной палубы, при этом что-то крича — верно, надеялся, что бог что-то разберёт в извергаемой им англо-франко-испанской мешанине?

Ветер и качка не дали ему выпустить пули в цель. А те, что пробили кожу, увязли в жире. Но разве в этом дело?

Мысли Менстера так долго метались вокруг этого происшествия, что ему показалось — он стоит рядом.

-Вызывали, сэр?

Матрос стоял рядом, нависая над койкой своей могучей фигурой — толстый белый свитер, ставший серым от пропитавшей холодной воды, что текла с него на линолеум, синие форменные брюки... Менстер рванулся и сел. Никакого Вэббли в каюте не было.

Он был избран для этого. Тайным собранием в кубрике. Или объявил об этом сам, сжимая кулаки и сверкая глазами. Сам вызвался, чтобы закрыть их навсегда. И ему помогли — все помогли. Кто как мог. Потому что знали, что уйдёт. Ничего не сказав и никого не выдав. А может, все просто молча не замечали его, даже не сговариваясь. Всех устраивало, что к чёрту пойдёт вся эта мудрёная наука — но из глубоких как колодцы глазниц вытечет пробитый пулями фосфоресцирующий студёнь плачущих от тоски, невероятной тоски, тоски, ощутив которую человеческий мозг заставил бы свои руки снимать пластами кожу и рвать мясо с лица - лишь бы достать, достать откуда-то изнутри, угнездившееся под ними, чувство… Прозрачная, отвратительно пахнущая трупным запахом болота или мертвого озера гигантская слеза из гнойных жидкостей, чей запах, похожий на запах пролежавшего в придонной тьме, обеденного змееподобными рыбами вздувшегося трупа, ощущался на открытом пространстве взлетной палубы, продуваемой то и дело меняющими своё направление резкими, порывистыми ветрами - предвестниками зимних штормов даже очень далеко от пасти морского бога. Густая как сахарный сироп, она медленно собиралась в уголках медленно истлевающих глаз, чтобы собравшись в прозрачный шар, сорваться и медленно, невыносимо медленно, как топор без конца применяющегося к шее жертвы палача, пробираться по морщинкам сохнущей, вне привычной воды, кожи…

У него ничего не получилось. Глаза — остались на своём месте. Как и загадочная улыбка чуть приоткрытой пасти со срезанными губами. И тут уж даже непробиваемому адмиралу стало понятно, что этим надо что-то делать. Не имея под рукой пил или любого другого инструмента, способного взяться за голову гиганта, проблему пришлось решать способом самым варварским.

Тросы, натягиваемые на барабаны страшно визжавших и пахнувших разогретой нефтью лебёдок, быстро прошли слой жира, вскрыли ещё полные незастывшей крови артерии, добрались до горла которому более не петь долгие заунывные песни во мраке — и принялись стачивать толстую кость позвоночного столба.

Барабаны то и дело прекращали своё вращение, чтобы быстро перегревавшиеся от трудной работы электромоторы могли остыть. Тросы тоже осматривались и, хоть немного, но очищались от жира, налипшего на них несмотря на густую солидоловую смазку. Кроме того, с них приходилось сдирать, сухожилия, лохмотья мяса и лоскуты толстой кожи — словом, всё, что могло и обильно цеплялось за быстро лохматившиеся стальные пряди. Но всё равно орудовавшие реверсами, как давно сыгравшиеся музыканты -инструментами, лебёдчики, управились на удивление быстро.

Лопнуло три или пять(Менстер толком не видел, что у них там происходило и потому считать не мог)трёхдюймовых стальных троса, пока они всё-таки не добились того, чтобы со страшным грохотом, отдавшимся в пустоте спящих под полётной палубой ангаров, голова "кита", как его упорно называл Бёрд, не рухнула набок, ничем с телом более не связанная.

Рёв невероятного восторга от того, что их затея удалась был слышен даже ему, стоявшему далеко у самых финишеров(Капеллан считал себя обязанным присутствовать при казни), даже сквозь метель. А горячий, гладкий, блестящий как масло, срез на кости был достоин лучшей французской гильотины, где закалённый нож, весом с доброго телёнка, с отточенным до бритвенной остроты остриём, падает точно на второй позвонок осуждённого с высоты, по крайней мере, десяти футов.

Но это всё было, по крайней мере, понятно священнику. Невероятно противно в своей мерзости — но всё ещё понятно. Анатомирование. Исследование. Уступить команде, чтобы снизить напряжение от тяжёлой многодневной работы всех смен команды разом и сложного похода в холодных водах Края. Использовать шлюпочные лебёдки для отрезания головы ... Это всё были мысли Ричарда Ивлина Бёрда. Исследователя Антарктиды. Руководителя экспедиции. Командира эскадры Шестьдесят восемь - четыре. Которого не могло не заинтересовать, что же за существо атаковало его корабли.

Это были нормальные или почти нормальные. Ошибочные, по многим пунктам, но во всяком случае, человеческие мысли.

НО ВО ИМЯ БЕСКОНЕЧНЫХ СИНИХ ГЛУБИН... НЕБЕС, ОТКУДА У АДМИРАЛА РОДИЛАСЬ ДРУГАЯ ИДЕЯ?! КТО ВНУШИЛ ЕМУ МЫСЛЬ "РАЗНООБРАЗИТЬ СТОЛ ЭКИПАЖА" ИЛИ ПОПРОСТУ ГОВОРЯ, СЪЕСТЬ — СЪЕСТЬ ПРЕКРАСНОГО, УВЕНЧАННОГО ВОДОРОСЛЯМИ…

В этом было что-то дикарское, первобытное. Но не мог же адмирал, цивилизованный человек двадцатого столетия, мыслить как чернокожий кушанский варвар-каннибал — и надеяться унаследовать силу убитого им царя, БОГА морей, просто... Отведав его плоти?!

Взгляд капеллана, в чьём мозгу возникла эта богохульная мысль, упал на фабричное пластиковое распятие, раскрашенное под дерево.

В море, конечно, никаких богов быть не могло. Иже еси на небеси — и только там. В бесконечном свете небес, куда летит Диск. Любая иная мысль — грех. Но ... Священное Писание ясно говорило о том, что весь Земной Диск, и все твари на нём, были сотворены Богом — для людей и только для них. Но были ли все эти матросы, офицеры, старшины, адмирал Бёрд... Все они, что СПОКОЙНО ЕЛИ ЕГО — и даже сам он, мнящий себя безгрешным Вильям Менстер, являющийся, якобы, пастырем этих людей, но даже не попытавшийся, ни делом, ни словом остановить творящих мерзости — теми людьми для которых сотворён весь этот хрупкий, огороженный ступенчатыми горами космический сад?

До Потопа, по Диску ходили гиганты. Менстер сейчас бы не сказал в какой главе и стихе он читал об этом. Но это точно было где-то в его старой святой книге с серой обложкой. Правда, после того как воды схлынули, Земля оказалась пуста — но кто сказал, что они не ушли в океан? Возможно...

Нет! Боже! Не думать об этом! Не думать!

Священник, утопив лицо в ладонях, раскачивался, будто вдохнувший дыма сожженных дурных трав шаман.

Иначе можно дойти до самых неизвестных пределов!

Уснуть. Просто закрыть глаза — пока действует бром и можно не думать о похожем на сплюснутое яйцо черепе морского бога, с содранной кожей и выколотыми глазами, спящем на лётной палубе после сотен, выпавших на его долю, мук, разевая похожую на красную пропасть пасть. Смотреть сны льда и камня. Ах, если бы это было возможно! Спать как лёд и камень. Ведь лёд и камень не обладают памятью. Застыв глыбой льда, Вильям Менстер легко бы забыл то, о чём говорили Бёрд и прочие. Забыл то,что видел сам. И больше не думал бы о том, что спало под термоклином, в такой же холодной, как могильная земля, воде — не замерзавшей лишь от гигантского давления и количества соли в ней. Спавшем до тех пор, пока дьявольская звенящая музыка «асдиков» не достигла его древнего мозга. Излишне любопытным операторам сонаров было так интересно — как же именно преломляется поисковая волна на разной глубине в антарктических водах...

В отличие от индейского колдуна, капеллану сейчас не требовались никакие таинственные снадобья, чтобы говорить с духами Края. Психика отца Вильяма Менстера была и без того слишком слаба, а воображение, наоборот, слишком сильно, чтобы надеяться заснуть без сновидений — даже при помощи лекарств. Да и, кажется, его организм начал привыкать к ним и действие успокоительного начало ослабевать.

Господи, спаси раба твоего....

Реле времени, наконец, сработало.

Наступило время исправления накопившейся ошибки курса.

Толстое, покрытое изморосью стекло кабины управления превратилось в мутное зеркало.

Из ледяной глубины зеркала смотрели разбухшие до последней степени, напитавшиеся водой и кровью, шары глаз. На сером лице — бездонный провал рта в котором в чёрных дёснах остались не все зубы. Вокруг — похожие на печёнку губы растянутые до отказа безвольно отпавшей нижней челюстью.

Вдруг, пасть, в которой исчезал весь мир, захлопнулась.

Шары из водяной слизи с вмороженными в них кровавыми нитями пытались двигаться, следя за движениями ручки управления.

Глаза. Глаза всегда оживают первыми. Надо ждать.

Время он мог измерять только текущими с его пальцев каплями ледяной воды и движениями ручки управления.

Ручка управления самолётом, ходила, словно бы сама по себе, управляемая автоматом удержания высоты. Направление полёта машине задал сам пилот — во время предыдущего пробуждения.

Пилота звали Ю.

Или, может быть, это его народ звали — Ю?

Как сквозь мутное стекло он снова видел взлёт и запуск реактора, занявшего место хвостового стрелка.

Во всяком случае, эта буква была первым, что он смог вспомнить.

Пусть она будет его именем. Так как он был одним из последних из всего народа Ю, то вполне может носить это имя. Как сквозь мутное стекло, он снова видел взлёт и запуск реактора, занявшего место стрелка. Снова увидел стены складов, лабораторий и ангаров, неуместных здесь, среди древних скал острова, своей временностью и абсолютной противоположностью монументальной красоте моря. Их белые болезненные нарывы лопнули, расцвели жёлто-красными бутонами пожирающих друг друга агрессивных химикатов и авиатоплива. Ничего не должно было достаться врагам! Только холодная земля и скалы острова усеянного, ржавыми невзорвавшимися снарядами.

Всё произошло, как отрабатывали на учебном стенде — тихоходной штурмовой птице не понадобилось даже сбрасывать с хвоста ночные истребители. Шприц-тюбик с радиопротектором пробил шейную артерию, тогда ещё живую и гибкую. После набора высоты и скорости, он заглушил двигатель. Теперь вал винта вращал радиоактивный пар.

Ю.

Эта буква -всё, что уцелело в его памяти после сна льда и камня.

Наверное, так его звали? Это было бы понятно — имя вспоминается при оживлении первым делом. Если так,то это хорошее имя. Ему нравится.

Во всяком случае, эта буква и была первым, что он смог вспомнить.

И единственным.

А значит, пусть она и будет его именем.

А сейчас он вспомнил букву «А». Взгляд пилота упал на приборную доску. Вот эта стрелочка на чёрном диске прыгала -и лишь отметка на 1000 метров не менялась. Что-то важное на ней было явно связано с буквой «А»!

Глаза всегда оттаивали первыми. Раньше памяти.

Ничего с этим не поделать.

Руки. Он снова увидел свои руки. Руки в полопавшейся, размокшей от внутренней воды тела и появившегося конденсата коже лётных перчаток. Сдвинутые нечаянной мыслью о том, что они делали на взлёте, потянулись к давно пустой коробочке с радиопротекторами.

Температура тела поднималась медленнее, чем температура внутри кабины. Она и не поднимется выше определённого предела. Внутри гниющего тела Ю, внутри его мозга, чтобы замедлить некротическое действие химии радиопротекторов и радиации реактора, будет вечно царить поздний, кружащий, снежный ноябрь... Но Ю всё равно чувствовал, полноценно чувствовал — и радовался теплу витрификатора, подававшегося внутрь кабины похожего на тёплый снег или бесконечно сыплющийся жаркий пустынный песок.

Эта кремниевая, вечно сухая жидкость вбирала в себя неизбежно появлявшуюся при оттаивании влагу. Мельчайшие капельки могли вызвать замыкание в приборах и Ю не смог бы их исправить. Витрификатор собирал их и выдувался сквозь выхлопные патрубки остановленного мотора.

Горячий витрификатор ускорит оттаивание воспоминаний — они погружены в лёд глубже ощущений и зрения. Должно быть, так устроено потому что они были не были особенно ему нужны. Всё, что надо для управления самолётом было у него было и так — отточенные до машинного автоматизма тысячами боёв на благо Родины навыки, его воля, несгибаемая — совсем как ещё не успевшие оттаять руки Ю.

— Сколько ты летишь, над ледяным океаном, Ю? Ты знаешь?

Это сумасшествие. И ничем другим оно быть не может. Единственное, что может сделать — не отвечать голосам, приходящим извне. Самолёт — машина и он ничего не может сказать пилоту, иначе как посредством стрелок на индикаторах приборной доски. И даже если самолёту вздумалось заговорить -он такой же солдат, как и Ю. Он обязан выполнить последний приказ. Нужно достичь континента за океаном. Пусть знают. Что их города можно достать. А потом...

—Пучина. Над ней — хрупкий, ненадёжный лёд. Намокшие льдины. Снег скрывает целые глыбы из твёрдого как гранит льда — них запросто можно сломать шасси.... Зачем тебе садится, Ю? Лети...

Любой полёт должен заканчиваться. И заканчивает пилот. Этот пилот — он, Ю. Приказ следует выполнить пока ресурсы машин и организма самого Ю ещё не исчёрпаны. Он должен успеть — пока его не убила радиация и химия. Пока он ещё может просыпаться и исправлять курс.

Он вспомнил.

Ю — действительно имя! Но не его.

Тело пока ещё слушалось плохо. С трудом ворочая шеей, с которой сыпались тонкие мокрые льдинки, Ю заставил себя посмотреть на топливомер — и с удивлением увидел,что поплавок на самом верху, будто бы птица Ю стоит с полными баками на родном аэродроме. Он повернул голову ещё на пару градусов, чтобы видеть, дополнительную панель — температура жидкого топлива в баках.... Вот в чём дело. Придётся ждать.

Самолёт решил зайти на своего пилота с другого азимута

— Посадка, Ю? Как ты можешь думать о посадке, Ю? О тепле?

В воспоминаниях Ю это было, да. Алюминиевый цилиндр. Тёплый. Запах, щиплющий в носу, вкус, прогоняющий холод. Обещающий скорое тепло. Он был во всём противоположен долгому сну во льдах. Вспомнив этот вкус и руки, подносящие термос, Ю почувствовал себя бодрее и больше не хотел спать сном льда и камня — никогда.

— Как может думать о посадке пилот штурмовой птицы — даже не попытавшись зайти на цель?

Нет, Ю хорошо помнил приказ. И про висящий под брюхом тупоносый стальной цилиндр.

— И не забудь, Ю, твой самолёт — это секретное оборудование. Он не должен достаться врагу.

А самый верный способ сделать так, чтобы он никому не достался — это сбросив, наконец, бомбу, полететь дальше. Перевести винт на реактор — и за край Мирового Диска. Если оттуда дуют вечные ветра и несут холод — значит, там есть на что опереться крыльям. В этой невероятной угрюмой мрачности и темноте бесконечной ночи, поющей голосом неизмеримых пространств.

— Это хорошая мысль, — заговорил Ю в одиночестве кабины и потянулся. Мокрый лёд хрустнул на плечах его лётной куртки. В самом деле, в ней что-то было. Лететь вечно. Самому стать северным ледяным ветром — похожим на древних, ещё не уснувших, не потерявших вкус к льющейся на снег человеческой крови, древних богов.

— С размаху, о цель? — предложил он пустоте, — Не сбрасывая бомбу? Проще.

Самолет дрожит, двигатель протестующие ревёт, управление рвётся из рук — но это уже неважно. Он уходит в пике переходящем в падение, на максимальных оборотах. И падает он на невероятно высокое, никак не могущее существовать здание. Удар многотонного тела машины дробит и крушит бетон. Стальной тавр балок отрезает крылья и разрубает тело умирающей машины на тысячу кусков. Из рассеченного нутра выпадает раскалённое металлическое яйцо реактора, растекается и загорается её огнеопасная кровь — недорасходованное Ю в последней атаке жидкое топливо. А потом, наконец, срабатывает взрыватель бомбы...

Погребальный костёр будет достоин их обоих.

Как хочешь. Но разве тебе не интересно — что ТАМ? Никто не знает. Учёные вычислили форму Диска. Исследовали его математикой, коснувшись циркулем конца Земли. Но глазами- глазами! Его никто не видел. И ты будешь первый, Ю, кто отважно взглянет в неизведанный мрак.

— А приказ? Я исправляю курс ...

Рука Ю опадает и изношенные курсовые механизмы не отмечают нужного движения на север.

Самолёт, пообещав Ю найти врага, сам исправляет курс, и продолжает полёт на юг — к ониксовым горам Края. Сквозь его ржавые, изношенные крылья видна Луна.

Только лучами лунного света он держится в воздухе.

Пилот не мешает своей машине.

Синяя и рокочущая как предштормовое небо — только так и красят самолёты в Военно-Морском флоте, — «Каталина» набирала скорость.

Ради увеличения дальности, с разведчика, были сняты все пулемёты и вся радиотехника — даже тяжёлая радиостанция. «Каталина» несла только фотооборудование и мягкие баки с морозостойким авиатопливом.

Это был риск, но, по расчётам — она могла дойти до края Диска! Летевшие на нём согласились. Из азарта, избыточной лихости, банального желания славы или, может быть — обычного человеческого любопытства.

В конце концов, почему нет? Это будет первый самолёт, и первые люди, взлетевшие над Ночными Горами и увидевшие что там- за Краем.

И ещё — впервые, цветной аэросъёмке подвергнутся ступенчатые, невероятно высокие горы Края, чья тень падает на все континенты в конце каждого дня. Можно будет уточнить их высоту и даже состав и прочность пород их слагающих - если удастся найти пригодное для посадки и обустройства базового лагеря поле. В коллекции, собранные на берегах ледяного континента, входило много различных кальцитовых пород — кварц, оникс и опал и это уже давало кое-какую пищу для размышлений и ... Впрочем, следовало подождать сборки бурильной установки, прежде чем делать выводы о геологии Края.

Наконец-то, работа идёт как положено!

Они и так потеряли слишком много времени. Из-за поломок и смены позиции. Но, увы, на это пришлось пойти из-за невероятного зловония, распространяемого быстро гнившими внутренними органами этого странного китообразного существа, чьё замороженное мясо, вот уже вторую неделю служит пищей для всего экипажа. Всего — кроме капеллана, давно обезумевшего от царившего везде запаха китобойного судна и постоянного приёма своих успокоительных до такой степени, что пришлось запереть его в каюте и прямо запретить врачу выдавать бром. Только после этого к Менстеру, до некоторой степени, вернулся рассудок.

Впрочем, любой приносимый ему обед, где содержалось замороженное мясо того кита — он это угадывал каким-то особым нервическим напряжением всех чувств, даже если его вкус и запах были замаскированы самыми сильными специями и добавками иных продуктов, — священник отказывался есть и сплёвывал на пол, если успевал попробовать. Приходилось носить ему галеты или готовить отдельно.

Было бы интересно понять — как его мышцы справляются с такими огромными длинными и тяжёлыми костями, управляя такими примитивным по строению плечевыми суставами. Возможно, конечно, играет роль подъёмная сила воды... Хотя, левое плечо и было смято ударом разогнавшегося левиафана до такой степени, что осколки раздробленной кости прошли сквозь кожу и мясо — последовавший за этим трубный вой этой твари, потряс, буквально, висевших в своей корзине над водой зенитчиков до такой степени, что они несколько минут выпускали в никуда, в океан, в висевший в зените белый шар ленивого Солнца, снаряд за снарядом, надеясь нащупать и, хотябы, зацепить исторгавшую эти звуки чудовищную глотку.

Впрочем, там даже и после глубинных бомб осталось много интересного. Но тут уже поделать ничего было нельзя. Изучение анатомии этого потрясающего существа пришлось прервать из-за того, что даже на холоде Края, оно гнило с ужасающей скоростью. И потому единственное, что оставалось руководителю экспедиции — приказать заспиртовать немногие, ещё не тронутые гнилью образцы и избавиться от остального. Очень даже хорошо, что ещё в первый день он догадался заморозить пару тонн китового мяса — ведь потом врач подтвердил его пригодность в пищу...

Но, чёрт побери, даже этого оказалось мало — оказавшись в воде, всё это отказывалось тонуть или уплывать от "Юнайтед"! А миазмы, распространяемые гниющим мясом, не только дурно влияли на настроение экипажа, мешая ежедневным работам, отдыху и поддержанию дисциплины -они окисляли даже стойкую бронзу на иллюминаторах и инструментах! Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как, постараться найти место, где море не будет покрыто растёкшимися на целые десятки квадратных миль чёрным вязким жиром и кровью с потрохами, которые не жрали даже здешние, вечно голодные рыбы.

Впрочем, сейчас, когда отступил этот смрад, а из соединения контр-адмирала Круцена, наконец-то подошла крутобокая "андромеда" и, своими огромными кранами, способными поднять даже танк, легко, будто бы играясь, освободила полётную палубу от огромного черепа и заранее разъятых, просушенных паяльными лампами и упакованных костей — все эти тысячи мешавших им неприятностей вроде поломки подъемника на «Карритаке», безумного капеллана или никогда не пустовавшего из-за вечных и жестоких, происходивших по самым пустяковым поводам драк карцера, как-то разом исчезли.

Единственное,что сейчас слегка омрачало радость Бёрда — вид шуги, которую непонятное течение увлекало за собой. Конечно, прочный корпус гидросамолёта не боялся ударов мелкой ледяной каши. Мощный редан разбивал мокрый лёд, превращая и его, и воду в пену одинаково легко. Помешать взлёту это никак не могло.

Но лёд вращался вокруг его эскадры по правильной круговой траектории. Вооружённый морским биноклем, адмирал видел это отлично.

Нет, всё к лучшему. Ветер — свежий. Подъёмник — отремонтирован.

Самолёт — исправен, взлетает.

И даже Менстер...

Нет, это всё виляние Менстера! Он всё время рисовал лёд, часами всматривался в него, будто тот хранит какую-то тайну. Вон, одна и та же льдина, чем-то похожая на поднимающую к небу руки статуэтку. Её третий или четвёртый раз проносит течением мимо идущего на левом траверзе эскортника и она, её мерцающий блеск, изумрудный — фиолетовый — белый — изумрудный, яркий как сигнальный прожектор, так раздражает адмирала, что он уже готов радировать кэптену Бэйли, чтобы льдину расстреляли из пушек. Это вполне возможно, она достаточно крупная, чтобы послужить мишенью для скорострельных пятидюймовых носовых установок его “гиринга”. И кто скажет что-то против такой, в высшей степени внезапной, но всё же вполне законной — проверки боевой готовности? Командир соединения в своём праве. Останавливало его только то, что адмирал очень ясно видел себя, как бы со стороны, как он говорит заветные слова в чёрный эбонитовый кружок микрофона. При этом, он и сам бы выглядел как... как Менстер.

Это просто лёд. И в его форме нет никакой загадки. Просто прихоть тепла солнца и воды.

И вообще, всё это лишь истерика, буйство воображения, которое его научили легко держать в шорах флотской дисциплины ещё в Аннаполисе. Единственное, что необходимо отметить в журнале — необычность явления. Гидрология этого района, — насколько её помнит адмирал, — не отмечает здесь никаких круговых течений. Но всё же, его корабли идут сквозь огромное кольцо из мокрой ледяной крошки. Необходимо сверится с лоциями.

Подобные явления в природе, вообще-то давно известны неплохо изучены. Фактически, это тот же ледяной круг на реке. Суеверные бабки считали такие не то чудом божьим, не то следом чёрта. Они образуются там, где из-за неровностей речного дна возникают мощные вихревые течения, сносящие лёд в одно место. Но как такие вихревые течения могут возникнуть здесь, в океане, где глубина(Мысль адмирала листает сине-белые страницы) больше двух километров? И, кроме того — масштаб этого явления...

Поле слегка светящейся воды, замыкавшееся вокруг эскадры в почти правильный круг, простиралось до самого горизонта и в ширину превосходило любое из Великих Озёр.

— Трррраак-дах-дах-дах -да!

Мокрая циркулярная пила с каждым выстрелом, делала новый оборот, всё глубже вгрызаясь в металл крыльев. Штурмовую птицу упорно влево, а световые линии трассирующих возникали только с одной стороны — смазка на одной из курсовых автопушек, похоже, окончательно превратилась камень и это орудие уже не оживёт никогда. Но Юму хватило бы даже оставшейся. Если это вообще можно назвать боем — стрельбу по безоружному и беззащитному как дикий гусь, флюгу.

— Дах-дах-дах-да!

По корпусу, — и, вместе с тем, по отошедшим ото льда ушам Юма— словно бы били с размаху железной палкой. Машина была, вне всякого сомнения, вражеская. Юм легко узнавал эмблемы на её крыльях. Это был гидроразведчик — на это указывали его очертания. Его огромный пустой корпус словно бы притягивал все выпущенные снаряды и потому, несмотря на многочисленные попадания, вражеский флюг отказывался умирать. Наконец, несколько снарядов ударило в здоровенные плоские крылья и, наверняка, перебило тяги — но серо-синяя машина всё ещё попыталась вывернуться, уйти.

Юм заскрежетал черными крошащимися зубами — птица ещё толком не проснулась, замороженная, она отогревалась, медленно оживая, теплом реактора. Если бы температура топлива и его тела были сейчас достаточно высоки, он бы мог запустить двигатель и выбрать самую выгодную позицию для стрельбы...Ледяное сердце кольнуло воображаемым, но острым теплом живой крови.

Да, вражеский флюг был медленнее его штурмовика. Да, он был безоружен.

Да, этот самолёт надо было сбить. Не потому что Ю считал его достойной целью своего последнего полёта — просто он заметил самолёт Ю и мог радировать о его приближении. Это помешало бы выполнению последнего приказа.

Двухмоторный гигант, дважды пытался идти лоб в лоб, словно в самом деле рассчитывал протаранить быструю — но недостаточно разворотливую в реакторном режиме, да ещё с огромной бомбой на подвеске, штурмовую птицу. Юм легко ушёл от него. Это не потребовало каких-то усилий разума,—хватило наработанной автоматики тела пилота, — и потому у него было время подумать о том, кто скрывается за прозрачным плексом.... Вернее, о тех — ведь на таком большом флюге не может быть одного? Что здесь делает эта машина? Почему она, так упорно, неуклюже качаясь, снижается, по самым ледяным глыбам, надеясь уйти хоть так — пытается уйти в сторону Края ? И что это? В него? В него стреляли из сигнального пистолета. Или ему только привиделись эти красные искры?

Юмо попытался представить себя — на месте пилота, управляющего расстрелянным им флюгом. Он бы использовал любой повод, чтобы посадить самолёт, не позволить штурмовой птице выполнить их приказ — и улететь за край Диска.

Неужели он был бы настолько слаб? Наверное.

Мысли Юмо претерпели некоторое изменение после заморозки. Или, наоборот, его и выбрали именно потому, что он был также твёрд и чист — как здешний лёд. Он бы никогда так не подумал. Это у них слабая смешанная кровь южных рас.

Но как же им всем повезло, в этом флюге! Почему им, а не — ему Юмо?! У них два мотора, они дотянут. У них радиостанция — они будут звать на помощь... Может, их даже будут искать.

Там, откуда они прилетели — их ждут.

Их будут искать! Обязательно. И найдут. Дадут кофе с коньяком. Отогреют.

Они не улетят за Край — а он обречён!

Даже один сброшенный металлический цилиндр со взрывчаткой ничего не изменит в ходе уже проигранной войны. Слишком он мал, чтобы потопить большой корабль. Чтобы разворотить аэродром как надо. Чтобы вообще, сломать, расколоть весь этот огромный мир — как фарфоровое блюдце.

Юмо искать уже некому — он последний.

Эти мысли настолько не подходили ему, что он не понимал -как они могли взяться у него в мозгу. Они были глупы и трусливы. Он противоречили отданному приказу. Они, рождённые, вне всякого сомнения, слабым вырождающимся южным мозгом, словно бы были подхвачены, и усилены, как угасающая радиоволна — ретранслятором. После чего, переизлученная чем-то очень мощным, намного сильнее раскалённых радиоламп и гигантских чаш антенн, наконец, достигла его, придя откуда-то из ледяного извне. Иначе и быть не могло. Эти мысли могли принадлежать кому угодно. Но не Юмо, стойко переносившему ледяной сон.

Он должен.

Если это нужно для того, чтобы выполнить приказ и чтобы машина не попала в руки противника — значит, он летит за Край!

Он был специально отобран для этого полёта. Всё уже решено.

Выпущенные во вражеский флюг снаряды прошли мимо. Необъяснимое дрожание рук, необъяснимый расход драгоценного и невосполнимого запаса вооружения. Впрочем, машина противника всё больше теряла высоту и Юмо оставил её, ложась на новый на курс. Штурмовая птица начала отворачивать, летя теперь на закат.

Сейчас он направлялся туда, откуда появился этот серо-синий двухмоторник, навсегда оставляя за спиной пытавшийся остаться в воздухе неуклюжий флюг с белыми звёздами на крыльях. Не самый точный выход на цель -но у него ведь нет и не могло быть карт района боевых действий. Но какие могут карты — у края Диска, исследованного пока что только чистой математикой?

Самолёт был, наконец, согрет теплом реактора. Скоро наступит время понизить тепловую мощь до минимума, выводя машину из реакторного режима — и его вновь понесёт к цели ревущий ураган мотора.

— Разве у нас на сегодня были запланированы полёты? — спешно листал журнал дежурный офицер Миши, глядя на одинокую зелёную отметку на экране локатора. В сорока милях от них что-то было. И найдя отметку о том, что на поиски невернувшегося гидроплана посылались ...

Дежурный офицер Миши успокоился.

В конце концов, отметка небольшая, одиночная

Да и кто тут мог быть -кроме одного них?

Но всё же офицер Миши был добросовестным,а потому не мог просто взять и забыть об этом — и поспешил отзвониться по внутренней связи на посты управления огнём и к зенитным расчётам.

Если покрутить зубчатое колёсико бинокля мёрзнущими пальцами, то силуэт казался очень походил на один из истребителей — из-за изломанных крыльев. И кофе с ромом, термосы с которым разносили по зенитным постам согласно адмиральскому приказу было тут совсем не при чём. Наводчики, пользуясь временными послаблениями, отпаивались им сверх всякой меры, не чувствуя ни вкуса, ни опьянения — из-за холода, особенно ощутимого и злого для того, кто сидит почти без движения на одном месте и ветров, проникавших ледяными пальцами в малейшие щели их куполообразных башенок.

Выпущенные шасси говорили о том, что заходящий с острого курсового угла, страдающий в порывах налетающих из-за Края Диска холодных ветров, одиночный ястребок(явно потерявший свою поисковую группу) будет садиться. Поднялась обычная суета палубных команд...