У клеста жизнь не та

Как то Анна упросила своего мужа, егеря Егора взять её с собой в зимний лес. Не на дело, не на проверку угодий, а просто — погулять. «Хочу увидеть, как он спит в зиму», — сказала она, и Егор не смог отказать. Люди шли медленно, неторопливо, и для Егора, привыкшего читать лес, как открытую книгу, это было странно и прекрасно — видеть его заново, глазами жены.

Анна ахала над каждым сугробом, причудливо укрывшим корягу, над инеем, превратившим сухую траву в хрустальные чертоги, над малиновым заревом заката на снегу.

— Я и не думала, что зимой тут так… живо, — прошептала она, боясь нарушить тишину - никакого сна.

— Спячка — она только у медведя в берлоге, — улыбнулся Егор. — А так-то жизнь кипит. Только по-другому. Тихо.

В этот момент с верхушки высокой, заснеженной ели посыпались лёгкие снежные пылинки. И на самой макушке, ярким мазком на фоне синеющего неба, появилась птица. Небольшая, но заметная благодаря окрасу: самец в ярком кирпично-красном оперении, с тёмными крыльями. Он ловко, почти акробатически, уцепился за шишку и принялся её обрабатывать.

— Ой, смотри, какой красивый! — воскликнула Анна. — Что за птица? Дятел?

— Нет, это и не дятел, и не снегирь, хотя цветом похож. Это клёст. Клёст-еловик. Птица, у которой жизнь вывернута наизнанку.

— Наизнанку? — удивлённо переспросила Анна, не отрывая взгляда от пернатого акробата.

— Ага. Всё у него не как у людей. И не как у других птиц. Смотри.

Егор подошёл к другой ели, сорвал с нижней ветки старую, уже раскрытую шишку и протянул Анне.

— Видишь, чешуйки? И семечки под ними. Чтобы их достать, нужен специальный инструмент. Вот.

Егерь достал из кармана маленький складной нож, вставил кончик лезвия под чешуйку и провернул — крошечное тёмное семечко выпало на ладонь.

— Теперь посмотри на его клюв.

Птица, словно почувствовав, что о ней говорят, повернула голову. Клюв у неё и правда был удивительный: не прямой и острый, как у большинства пернатых, а с перекрещивающимися кончиками, словно кривые щипцы или пассатижи.

— Видишь? Кончики клюва у него перекрещены. Это идеальный инструмент для шишки. Он всовывает клюв под чешуйку, сжимает — и чешуйка отгибается, а семечка остаётся у него во рту. Гениально и просто. Природа создала для него специальный гаечный ключ. Шишковый то есть.

Анна смотрела то на шишку в руках, то на птицу, и в её глазах загоралось понимание.

— Значит, он всё время на елях живёт? На соснах?

— В основном на хвойных. Без шишек он пропадёт. Поэтому и жизнь у него «не та». Пока все птицы осенью улетают на юг от холода и бескормицы, у клеста — раздолье. Шишки как раз созревают. У него свой «юг» — там, где есть урожай хвойных. Он за ним и кочует. А если урожай богатый, может и остаться.

— А зимой разве не холодно? — поёжилась Анна.

— Холодно. Но у него есть своя хитрость. Он, как белка, делает тайники с шишками. Прячет их в щелях, под корой. И ещё… — Егор понизил голос, делая вид, что сообщает великую тайну, — они птенцов выводят зимой. В самые лютые морозы, в феврале.

Анна округлила глаза.

— Зимой? Но как? Они же замёрзнут!

— А вот и нет. Гнездо у них — тёплая, плотная чаша из мха, лишайников и перьев, глубоко в еловых лапах, где ветер не продувает. И пока самка сидит на яйцах, её кормит самец. Он приносит ей семена, отрыгнув их из своего зоба. А когда птенцы вылупляются, родители кормят их той же кашицей из размягчённых семян. Для птенчиков в гнезде — почти лето. У них свой календарь. Не когда солнце греет, а когда шишка кормит.

Птица на вершине, закончив с одной шишкой, швырнул её вниз и перелетел на другую, издав звонкий, похожий на щелчок, позыв: «кле-кле-кле!».

— Слышишь? Даже имя себе сам выбрал, — улыбнулся Егор. — Клёст. И живёт, ни на кого не оглядываясь. Не по солнцу, а по шишке. Не по календарю, а по зову крови. У него своя правда.

- Прямо как я - кивнула Анна, обнимая Егора.

Люди ещё долго стояли, наблюдая, как красный мастер упорно добывает из колючих кладовых своё богатство. Сумерки сгущались, и птица, наконец, сорвалась с ветки и улетела в глубину леса, оставив после себя лишь несколько кружащихся в воздухе семян-«парашютиков».

Дорогой домой Анна молчала, переваривая услышанное. А войдя в тёплый дом, где пахло хлебом и сушёной мятой, девушка сказала:

— Знаешь, я всегда думала, что жить «не как все» — это плохо. Сложно. А он… он просто такой сам по себе. И в этой другой жизни — совершенство.

— Именно, — согласился Егор, снимая промокшую куртку. — Он не борется с зимой. Он её использует. Птица нашла свою нишу и царствует в ней. Пока есть шишки — ей любая стужа нипочём. У клеста жизнь — действительно «не та». Она — своя. И в этом её главная сила.

Лис Огонёк, встретивший их у порога, ткнулся холодным носом в руку Анны, требуя ласки. И Анна, гладя его по шелковистой голове, думала о том, что в этом лесу, оказывается, полно своих «клестов». Созданий, которые живут по своим, непонятным и удивительным законам. И от этого мир становился не просто больше, а глубже, загадочнее и бесконечно интереснее. И только толстый заяц Степан безразличный ко всему этому, с аппетитом жевал еду. Ему что клесты, что лисы - все едино, лишь было тепло и сытно. И в этом он тоже был похож на клеста.