У корней гнилого древа.

Мама волнуется. Это читается по её лицу, чуть ломающемуся голосу и тому, как она постоянно сцепляет руки, пытаясь сдержать эмоции. Спокойствие всегда тяжело ей даётся, но она же мама, и считает своей работой всегда за всё переживать. Чаще, чем нужно, и больше, чем стоило бы.

Наверное, это была плохая идея — пойти на общественный пикник приюта нашего города, чтобы попытаться познакомиться с кем-то из детей. Родители слишком эмоциональные, слишком хотят понравиться, а потому отпугивают буквально каждого этим своим слишком заинтересованным видом. Кроме того, им стоило бы искать кого-то помладше, но мама насмотрелась слезливых фильмов про брошенных подростков, и теперь всё это выглядит, как хреновый спектакль с криповыми клоунами.

И вот он — логичный финал: мы сидим в окружении очумевших, абсолютно неуправляемых сорвиголов, которые прекрасно понимают главную цель этого дня — очаровать и развести доверчивых и сердобольных взрослых на подарки и гостинцы.

Это раздражает.

К тому же местные детишки мгновенно считывают настроения потенциальных родителей и профессионально давят на нервы. Мама к такому не привычна: обе её дочери прямолинейны, как штабные офицеры, а младшая ещё и интроверт. В детстве, чтобы выпросить игрушку, я могла собираться с духом целый день, а то и неделю, и так и не решиться открыть рот. Правда, в таких ситуациях меня всегда спасала «святая» Матильда — бабушка по папиной линии. Надо сказать, что «святой» она прослыла далеко не за чудесный характер — когда три года назад на неё напали в подворотне, она так огрела обидчика между ног, что Марку, моему отцу, пришлось платить за Матильду штраф за превышение обороны. Но поистине уникальным качеством бабушки было её невероятно долгое терпение: его хватало на то, чтобы разговорить меня в любой ситуации, хотя, в отличие от моей старшей сестры, Кимберли, я с детства была очень застенчива.

Внезапно кто-то оглушительно визжит за спиной, топочет, как слон и роняет себя о скамейку, заставляя меня дёрнуться от неожиданности. Истошный вой раздаётся над всей пикниковой поляной.

«Здорово будет слышать такие звуки каждый день. Желательно, с утра»,— приходит сама по себе зловещая мысль, — «Может, сразу сбежать из дома и пропутешествовать на плоту в Кению?..»

Покорно сидя невдалеке от родителей, я пытаюсь скоротать время, разглядывая другие семьи. Чашка чая в моих руках уже остыла. Хотя, будем честны, это вовсе не потеря — местный чай ужасен: какая-то вода, подкрашенная коричневой гуашью. Такая же безвкусная, как эта серая тоска по потерянному выходному.

— Элла, милая, — зовёт мама, и на её лице полное отчаяние.

Симпатичный мальчик небольшого роста, сидящий напротив неё, оборачивается и показывает свой розовый, испачканный конфетой-шипучкой, язык. Я перевожу взгляд на смущённых родителей и киваю им: — «Всё в порядке».

Мама натянуто улыбается в ответ:

— Это Джереми. Он очень любит играть со своим... — она запинается и неуверенно пытается выговорить новое для неё слово: — «Робосапи...»

— Робосапиен, — деловито поправляет мальчик, не отрываясь от своего занятия: его палец методично копается в носу, а все найденные «сокровища» тут же прилепляются к живописному дну столешницы.

Не меняясь в лице, я машинально отодвигаюсь от стола на почтительное расстояние.

— Да, — кивает мама, — точно...

— А ещё я хочу Фёрби! — требовательно выдаёт мальчик.

— Конечно... — кивает мама. С этим словом она знакома. В том году мы покупали такого пушистого Квазимодо её племяннице — «надоеде» Стейси.

— А велик вы мне купите? — интересуется парень, с ходу прощупывая почву семейного «богатства».

— Безусловно, — весело соглашается папа в попытке поддержать маму. — Какое же детство без велосипеда?

— А компьютер? — прожимает пацан, не моргнув глазом.

— Ну... — у отца дёргается бровь, хотя он из последних сил старается оставаться милым.

И это сразу даёт осечку. Мальчишка хмурится и с силой сплёвывает через боковую дырку от недавно выпавшего зуба:

— Неее, ну так я не хочу. Вы, наверное, нищеброды!

«М-да... а он мог бы понравиться мне в качестве младшего брата. С таким не пропадёшь...» — я закусываю губы, чтобы не рассмеяться в открытую. Всё же, судя по лицу мамы, это неподходящий момент.

— Конечно, мы, может, и не настолько богатые, — начинает заискивающе оправдываться мама, — но мы точно можем себе многое позволить...

— Не-е-е, — тянет пацан с насупленным видом и складывает руки на груди. — Так не пойдёт!

Тут я окончательно теряю надежду сдержать рвущийся смех и поспешно встаю, делая вид, что меня одолевает внезапный и неудержимый кашель. Махнув родителям рукой, я пулей вылетаю из кафе и отправляюсь гулять по территории.

Раз уж родители всё это затеяли — пусть сами и расхлёбывают.

По пути на довольно уединённый холм меня едва не сшибают с ног особо резвые детишки: две абсолютно безумно одетые светловолосые близняшки и догоняющий их сорванец с разбитыми коленками и стёсанным носом.

Выглядят они презабавно. Но под одной крышей с ними лучше не встречаться — затопчут.

К счастью, папа с самого начала выдвинул железобетонное условие: больше никаких шумных детишек дома. Он едва пережил наше с Кимберли детство. Ким до сих пор припоминают, как она развела костёр в тазу посреди общей детской, едва не угробив и себя, и меня, и дом.

Не все девочки одинаково полезны.

Я, конечно, была тише, но зато всегда приносила домой нежданных домашних животных, включая диких и активно сопротивляющихся. Наверное, это генетическое: вот мама тоже решила, что действующей семьи ей мало, и хочется приключений.

Обернувшись на пикниковую поляну, я застаю очередной виток маленькой трагедии: пацанёнок, что только что сидел напротив моих родителей, демонстративно показывает им средний палец и удирает на площадку.

И стоило это таких ухищрений?..

Всё это — глупая затея. Уже который час они безуспешно пытаются «найти контакт» и раз за разом проваливаются. Конечно! Подростки вам — не малыши. Они смотрят на потенциальных родителей, как на инвестицию. И, если их стратегия «я бедный сиротка» не приносит никаких дивидендов, то цирк не стоит усилий.

Я бреду к игровой площадке и сажусь на пустующие качели. Жарко. Просто невыносимо жарко. Солнце — грёбаный фонарь, несмотря на то, что уже середина сентября. Трава под ногами жухлая, лысая, истоптанная сотней пар ног.

— Эй, придурок! — раздаётся грубый гогот за спиной.

Резко обернувшись, я замираю, наблюдая за происходящим.

Огромный детина с коротко стрижеными волосами пинает пыльным кроссовком старое инвалидное кресло, заставляя его хозяина схватиться за обод колёс, чтобы притормозить их движение. Обойдя жертву, здоровяк подставляет свой зад прямо в лицо сидящему и издаёт резкий, неприличный звук на весь парк.

— Нюхни газку, приятель, — снова гогочет, как одержимый. — Из моего зада смердит лучше, чем от тебя! Чё ты не попёрся к приёмным родителям, урод? — наклоняется к лицу юноши и фыркает, давясь очередным приступом смеха. — Ничего себе ты разоделся! — дёргает его за воротник серой жилетки. Покатываясь своим же шуткам, тыкает его носком кроссовка в колено, оставляя пыльный след на тёмных брюках. — Решил, что кому-то приглянёшься в таком виде? — с отвращением приподнимает жилистую руку паренька за подкатанный рукав белой рубашки. — Так почему стесняешься? Поплачь: «Заберите меня отсюда, мне так плохо, меня бросили мамочка с папочкой!» Может, кто и сжалился бы над калекой? Мало ли сердобольных на свете! Ну же, Даллас-недоделок, чё ты сиськи мнёшь? Может, и тебе фортанёт сегодня? Кто-то захочет пригреть тебя. Будешь у них типа питомца! Как змея — без ног!

Парни, стоящие неподалёку и с интересом наблюдающие за этой сценой, разражаются хохотом. Кто-то выкрикивает:

— С кем спала твоя мамочка, что родила такого урода, Даллас? Плюнь ей в лицо!

Высокий светловолосый парень, судя по телосложению — спортсмен, хмыкает, кривя красивые точёные губы в неприятной улыбке:

— Сид, чего ты к нему пристал? Влюбился? Уединись уже с ним в туалете!

— Он же тормоз! Зачем ты до него докопался?

— Даллас-обрубок, чё молчишь? — не унимается Сид, попинывая кресло, и кружа, словно ястреб.

— Пошли уже! Сид! Кодди ждёт! Хватит терять время на эту дохлятину!

Парень снова склоняется к хозяину коляски, ржёт и выпускает струйку слюны прямо в раскрытую на коленях юноши книгу. Тот опускает глаза, внимательно смотрит на расплывающееся пятно и молчит. Лишь его пальцы сильнее сжимаются на ободах колёс, но лицо остаётся бесстрастным.

Сид ждёт реакции. Секунду, две... Терпение лопается. Он хватает книгу, резко захлопывает её перед носом Далласа (кажется, его так зовут), и с силой бьёт его корешком по шее, после чего швыряет книгу в пыль и уходит вслед за своей компанией.

Я отворачиваюсь. Внутри меня всё клокочет от гнева. Сжав зубы, я встаю с качелей и иду к книге. Поднимаю её и отряхиваю от налипшего песка. Подхожу к парню. Присаживаюсь, чтобы оказаться в его поле зрения, и протягиваю книгу прямо ему в руки. Он, внешне совершенно спокойный, отрывает взгляд от своих неподвижных ног и смотрит куда-то в пространство перед собой. Сквозь меня. Его неяркие голубые глаза на бледном, фарфоровом лице, щедро усыпанном веснушками, светятся, как стекло, за которым чернеют жерла раскалённых вулканов.

Поняв, наконец, что перед ним совсем незнакомый человек, юноша отмирает. Кивнув, невнятно бормочет: «Спасибо, что подняла». Осторожно забирает книгу, поправляет выбившиеся от удара волосы за ухо и, проворно развернув коляску, уезжает по дорожке к корпусу.

Как быстро он передвигается... Должно быть, не такой уж слабый, каким кажется...

— Элеонора! — раздаётся мамин голос в отдалении.

Я оборачиваюсь.

Родители поднимаются к площадке в компании лопоухого создания почти потусторонней красоты. То ли эльф, то ли настоящая девочка, одетая в простой сарафан выцветшего оранжевого цвета и соломенную шляпку поверх кудряшек цвета мокко, она улыбается и размахивает руками, словно ветряная мельница. На широком, луноподобном личике — огромные, блестящие, светло-карие глаза с длинными ресницами. Забавно — мы даже чем-то немного похожи. Если не считать взгляда — у маленького эльфа он полностью лишён детской непосредственности, а чёрные зрачки внимательно следят за всеми присутствующими.

Встряхнувшись, я делаю несколько шагов навстречу и машу рукой. Миссис Раскин, наш куратор, сказала, что главное в знакомстве — непринуждённость и дружелюбие. Теперь, главное, изобразить это понатуральнее.

— Знакомься, Элеонора, это — Амелия, — мама явно демонстрирует своё достижение — видимо, они смогли поговорить с этим небесным созданием больше десяти минут.

Ура! Победа.

— Привет, Амелия, — я протягиваю девочке руку.

— Эмми, — деловито поправляет та, и её тонкие холодные пальцы отвечают крепким и влажным рукопожатием, а затем резко отдёргиваются и исчезают в карманах сарафана. Карие глаза чуть прищуриваются и оценивающе осматривают возможную будущую сестру. Затем, игнорируя присутствие остальной части семьи, Эмми по-хозяйски вцепляется в руку мамы и тянет её смотреть своё любимое дерево.

— Элла, мне уже спасать твою мать, или это такая специфическая форма счастья? — озадаченно спрашивает отец, наблюдая за тем, как юное создание увлекает его жену через всю площадку.

— Давай просто наблюдать, — неуверенно предлагаю я.

Прогулявшись по территории пару кругов, мы снова возвращаемся к корпусам приюта и идём в дальний затемнённый угол, где под полусферой прозрачного голубого пластика находится уютный искусственный прудик. Пока Амелия демонстрирует свой биологический проект с участием лягушек и головастиков, моё внимание притягивает толпа в противоположном углу пикниковой поляны. Извинившись, я оставляю родителей наслаждаться приступом обожания к земноводным и иду в противоположную сторону.

На небольшой сцене под палящим солнцем, прыгая, как заводные павианы, корчат рожи и улюлюкают несколько крупных ребят. Сида сложно не узнать — его харизму видно издали, а рожи он корчит куда яростнее всех остальных. Настоящий царь обезьян. Хотя, судя по смеху в толпе, многим их затея нравится. Здесь даже несколько пар приёмных родителей, и, судя по выражению их лиц, они считают такое представление забавным. С другой стороны, откуда-то же появляются неотёсанные болваны в каждом классе любой, даже очень элитной школы? Вот, видимо, у таких родителей они и взращиваются. С любовью и трепетом.

— Сид такой лапочка, — шепчутся малолетние обожательницы в паре шагов от Элли, тыкая пальцами в предмет своего восхищения.

Тем временем, заприметив меня в толпе, «гроза бабуинов» показывает неприличный жест и выкрикивает:

— Детка, с такими сиськами тебе тут ничего не светит! Зря за мной по всему двору таскаешься!

Вся его свита, как по команде, оборачивается, и несколько особо ревнивых взглядов тут же ввинчиваются прямо в меня.

Здорово. Этого я и хотела.

Подумав секунду, я с преувеличенным интересом оглядываю Сида с ног до головы, будто рассматриваю редкую, но неприятную находку:

— Не обольщайся! Я готовлю доклад по проблемам умственной отсталости у приматов. И ты — лучший объект для исследования. Все лаборатории мира гоняются за экземплярами с такой чистой, неиспорченной работой мозга формой примитивного поведения.

Сид зависает. Над поляной буквально слышно, как скрипят шестерёнки в его пустой башке. Внезапно его лицо искажает гнев, и он срывается с места:

— А ну, иди сюда!

Я делаю шаг, чтобы дать дёру, но...

Сид успевает пробежать по настилу буквально пару метров, неожиданно оступается и визгливо вскрикивает. Раздаётся оглушительный грохот и треск, и он резко проваливается внутрь сцены. Толпа вздрагивает.

Из-за перегородки доносится новый звук — пронзительный, болезненный крик, переходящий в рыдания.

Двое мужчин тут же запрыгивают на сцену, расталкивают столпившихся у провала подростков и заглядывают внутрь:

— Парень, ты цел?! — спрашивает один, осторожно пролезая внутрь.

— Не-е-ет! — звучит плаксиво и истерично.

— Здесь незапертый люк! Какой идиот следит за оборудованием?! — второй мужчина тоже ныряет в сцену, но тут же возвращается. — Нужна аптечка. Быстрей!

Один из парней, что только что скакал вместе с Сидом, заглядывает в серый полумрак, бледнеет как полотно и орёт, перекрывая гул толпы:

— У него кровь, и кость торчит!

Слово «кость» взрывается в толпе, как бомба: слышатся новые возгласы ужаса. Кто-то достаёт телефон, пытаясь набрать номер дрожащими пальцами. Кто-то замер в испуге. Особо находчивые умудряются снимать происходящее в прямом эфире

Воздух становится слишком густым, и я растерянно отхожу подальше, чтобы не путаться под ногами.

Краем глаза замечаю родителей, и Амелии с ними нет — она всё так же продолжает самозабвенно созерцать своих питомцев, совершенно не интересуясь происходящим за её спиной.

Вот у кого железный нервы и стальной характер. А по виду и не скажешь.

Пока отец занят пострадавшим, а мама — паникой, я иду в сторону кафе и сажусь на пустующую лавочку. В какой-то момент мне в голову приходит идея попытаться утешить отчаянно плачущих поклонниц Сида, но те, вроде бы, и сами неплохо справляются. Кажется, их больше печалит не факт самого несчастья, а то, что в ближайшее время им придётся найти новый объект восхищения.

Вдали раздаются звуки сирены — значит, скорая уже на подходах. «Царь павианов» точно выживет. В крайнем случае — из ума, если он вообще когда-либо у него водился.

Обернувшись на гул подъезжающей машины, я натыкаюсь взглядом на рыжие волосы — на почтительном расстоянии, сцепив пальцы рук и оперевшись на кресло локтями, сидит Даллас. Словно хищная птица, он с любопытством наблюдает за тем, как мужчины выволакивают орущего Сида через боковой выход из-под сцены. Изучающе смотрит на пятна крови на земле и на искажённое болью, залитое слезами и покрытое царапинами лицо своего врага на каталке скорой помощи. Почти безразлично созерцает толпу, подмечая реакцию каждого в отдельности и всех участников в целом.

Как биолог над клубком крыс.

Пока все вокруг бегут, плачут или шушукаются, а сам он весь — сосредоточенное внимание, я открыто пользуюсь шансом рассмотреть этого странного мальчика поподробнее.

У Далласа бледное, почти алебастровое лицо, красивое и пугающее в своём равнодушии. Крупные черты — резкие, словно высеченные скульптором, который не боится смелых линий. Жёсткий каркас широких скул, подчёркнуто острый, решительно выступающий вперёд подбородок, — челюсть настоящего хищника. Прищуренные голубые глаза, сверкающие из-под светлых, прямых, на удивление широких бровей. Длинный, узкий нос с широкими ноздрями, тонкая линия губ, врезанная в широкий рот, который, кажется, вообще не умеет улыбаться. А его чуть лопоухие уши, почти скрытые под рыжей волной густых волос, добавляют ему странной, диковатой красоты.

Увлечённо наблюдая за Далласом, я забываюсь, и, когда он вдруг поворачивает голову, не успеваю отвести взгляд. Наверное, на моём лице отражается такой испуг, что скрыть его уже невозможно. И парень хмурится, зло поджимает бескровные губы и, развернув инвалидное кресло, буквально в два резких движения скрывается за поворотом на аллею.

Замерев от смущения, я сглатываю вставший в горле комок и отворачиваюсь от места, где только что стояло инвалидное кресло. Ну и скорость.

«Он всматривался в толпу так, словно вся происходящая суета — результат его эксперимента. А что, если...?» — мелькает в голове сумасшедшая мысль. Но я тут же отпихиваю её ногой в самый тёмный угол своей головы. Что за нелепость? Обвинять парнишку-инвалида в том, что какой-то бабуин под ноги не смотрит...

Что-то этот день подзатянулся.

Хорошо бы сейчас домой, упасть в тёплую ванну и почитать хорошую книгу, но я возвращаюсь в кафе — взять ещё одну чашку отвратительного чая и снова ждать.

Когда пострадавшего благополучно увозят в больницу, мама тут же возвращается к главному оплоту своих надежд — Амелии, чтобы продолжить свою миссию по завоеванию сердца девочки.

Я открываю чат с друзьями, когда рядом садится папа. Приземлив свой телефон и чашку дешёвого кофе на разрисованную столешницу, он разочарованно заявляет:

— Что-то, кажется, мы безнадёжны.

Я оборачиваюсь на маму, вижу её счастливую улыбку и вздыхаю:

— А я скоро превращусь в чайный гриб.

— Мне кажется, Хелен зря вцепилась в эту Амелию. Она упёртая и прилипчивая. Я что-то не готов.

Я вздёргиваю бровь:

— Тебе надо освежить воспоминания о трёхлетках. Пошли поторчим пару часов у детского сада, и Эмми покажется тебе райской птичкой.

Папа фыркает в чашку с кофе и отрицательно мотает головой:

— Умеешь ты подбодрить, родная.

— Стараюсь!

— Пойду поддержу маму. Она уже на грани нервного срыва, а пикник почти окончен.

— Валяй! — я небрежно взмахиваю рукой, давая понять, что здесь всё в порядке, и за меня можно не беспокоиться.

Посидев ещё минут десять и написав Клэр, что буду не раньше шести, я сдаюсь: жара спала и на пикниковой поляне стало довольно терпимо. Собравшись с мыслями, я снова отправляюсь гулять по территории. В целом, кроме парка, обнесённого невероятно высоким металлическим забором, тут нет ничего, достойного внимания. Это довольно унылое место. Какая-то тюрьма для детей. Хорошо, что в таких приютах они редко задерживаются надолго.

— Я бы уже с ума сошла, — свернув на узкую, уединённую тропку рядом с корпусом, я скрываюсь от посторонних глаз, чтобы немного отдохнуть от мельтешащих повсюду детей.

Судя по всему, это даже не парк, а кусок леса, который строители оставили нетронутым — настоящий оазис счастья между корпусов-казарм за прутьями высокого забора. Воздух здесь тёплый, пахнет хвоей, нагретой за день, сладковатой травой и сырой землёй. Под ногами — мягкий ковёр из иголок, тени мягко ложатся на землю, а в золотистой разогретой пыли суетятся мошки.

Внезапный резкий окрик разрывает мысли в клочья...

— Ты, жалкий урод! Это всё ты подстроил!

Раздаётся странное звяканье. Потом глухой удар, словно что-то тяжёлое упало на землю, и второй голос, чуть более высокий, полный мстительной ярости, вторит:

— Каждый раз, когда ты рядом, происходит какая-то хрень! Говори, мудак! Твоих рук дело?! Ты сейчас не только без ног останешься, фрик вонючий, я тебе сам, лично, руки переломаю!

— Ты думаешь, мы не заметили?! Да все уже заметили, что это ты гадишь! Каждый, сука, раз, когда происходит какое-то говно, ты неподалёку! Всё сходится на тебе!

Я ускоряю шаг. Через десяток метров заворачиваю за выступ живой изгороди и появляюсь в тот момент, когда высокий черноволосый парень из компании Сида заносит ногу, чтобы пнуть полулежащего на земле Далласа, прикрывающего голову рукой — рукав порван, под тканью виден начинающий наливаться кровью ушиб. Его волосы в пыли, а по виску медленно ползут красные капли.

Черноволосый приподнимает свою жертву за ворот рубашки и шипит прямо в лицо, брызжа слюной:

— Я тебя, мразь ползучая, сейчас просто на месте отымею!

— Тебя на мальчиков тянет? Так кто тут тогда пидор? — ухмыляется Даллас, и тут же получает пинок по ногам от второго парня — более увесистого и коренастого, с пшеничными волосами и яркими зелёными глазами на загорелом лице. Кажется, девочки в толпе называли его Лиамом и долго восхищались его неземной красотой.

— Привет, ангелочки! — громко и уверенно раздаётся мой голос. Мне бы ещё быть такой смелой внутри, как сейчас снаружи. — Не отвлекаю?

Черноволосый с силой встряхивает Далласа за рубашку, но тут же замирает, услышав чужой голос и такой знакомый, короткий щелчок камеры.

— Ты ахренела?! Чё ты делаешь? — парень оборачивается. Медленно поднимается и надвигается на меня с угрожающим видом.

— Звоню отцу. Ему будет интересно глянуть, как вы вдвоём побеждаете инвалида, — спокойно отвечаю я, поднимая телефон так, чтобы они видели экран с набранным номером.

На обоих лицах происходит душераздирающее зрелище: серьёзная работа ума и обильное выделение пота. Железобетонная уверенность тает прямо на глазах.

Сдержав смешок, я нажимаю на внутреннюю педаль газа:

— Кстати, не хочешь стать моим младшим братишкой? Мои родители как раз гуляют по вашему прекрасному заведению в тщетных поисках такого вот сынульки.

Растерянность в глазах сменяется яростью в ответ на унижение, но, кажется, я от своей наглости растеряла последний страх:

— Вы бы поспешили, а то опоздаете на смотрины, мальчики.

В воздухе повисает тягостное молчание. Ярость сменяется тягучей ненавистью. Парни переглядываются, безмолвно оценивая ситуацию. Им уже не до рыжего. Игра просто перестала быть забавной.

Наконец, черноволосый отмирает и принимает решение:

— Потом с ним закончим. Пусть пока прячется под эту юбку.

Натужно сопя и сверкая глазами, оба парня уходят в сторону пикниковой поляны. Черноволосый нарочито «случайно» задевает меня плечом, заставляя отступить с дорожки. Уже на повороте он оборачивается и говорит:

— Будь осторожна, маленькая принцесса. Я город знаю, так что жди меня в своей спальне в ближайшее. Отжарю тебя по полной!

— Будь осторожнее, малыш. У моего папы большой... — кривляюсь я, передразнивая его с усмешкой, — дробовик! Будет больно!

— Пошла ты!

— И ты сходи туда же!

Проводив их спины недовольным взглядом, я оборачиваюсь к Далласу и вижу, как он медленно и устало возвращается в кресло. Ему удаётся встать, опираясь на ствол дерева, но ноги плохо слушаются, и, хотя он сдерживается, заметно, что всё его тело потрясывает от напряжения, поэтому он буквально оседает на сидение и переводит дух, убирая взмокшие волосы с лица и выдыхая напряжение.

Я тихо подхожу ближе и присаживаюсь напротив него на корточки:

— Эй, ты в порядке?

Он не сразу поднимает взгляд. Сначала молча осматривает ущерб, нанесённый одежде: пальцы в ссадинах медленно перебирают порванную ткань, оценивая масштабы. Лишь потом его глаза поднимаются на меня — холодные, прищуренные и недоверчивые, как у затравленного хищника.

Наверное, в какой-то степени даже хорошо, что в них не видно ни капли благодарности. Так немного проще.

— Да, — бросает он коротко, отрывисто, скорее не как «спасибо», а как чёткий приказ «убирайся». Его взгляд скользит мимо меня, сканируя пространство за моей спиной в ожидании новой угрозы. Успокоившись, он глубже усаживается в кресло. Немного откидывается, пытаясь придать своей позе расслабленности. — Я справился бы и сам. Ничего особенного они бы всё равно не сделали.

— Я бы так не сказала...

— Им духу не хватит.

— Они могли случайно... — пытаюсь возразить, но в ответ он горько хмыкает и разворачивает кресло в сторону тропинки.

Небрежно бросает через плечо:

— Такое дерьмо не дохнет. Не переживай...

Я стараюсь не думать о том, как хочу догнать его и поговорить.

Навязываться — плохо.

Дорога домой похожа на похороны — мама давится слезами, но скрывает их в задумчивом созерцании пейзажей за окном. Она всегда так делает. Правда, это уже давно не срабатывает. Но, когда тебе уже семнадцать, начинаешь «не замечать» чужих слёз уже вполне осознанно.

— Их всех так жалко! — мама громко сморкается, глядя в окно.

— Мам, жалость — плохой советчик, — рассеянно кидаю я, пытаясь привстать на сиденьи и вытащить из узкого кармана джинсов телефон. Открываю Spotify и распутываю наушники. Летом Ким предлагала наконец-то добраться до благ цивилизации и купить беспроводные, но фокус так и не удался. Я не люблю перемены.

— Сегодняшний день был таким прекрасным шансом найти ребёнка! — в зеркале заднего вида я вижу глаза отца, и в них скользит облегчение. Хорошо, что мама не видит, а то ему бы тут же досталось. — Наверное, мы что-то делаем не так. Миссис Раскин очень расстроится! Мне кажется, мы — единственные, кто не смог наладить контакт ни с одним ребёнком! А ведь у нас самые непритязательные требования.

— Скажи судьбе о своих требованиях и глянь, что будет, — цитирую я кого-то из умныз, и тут же умолкаю, заметив в зеркале гневно насупленные брови мамы.

— Хелен, ты преувеличиваешь, — возражает папа, включая поворотник и философски взирая на мигающий светофор. — Эти дети — вовсе не подарки, и характеры у них не сахарные. Сегодня многие приёмные родители уехали разочарованными. Не только ты.

— Марк, ты не помогаешь! — сердится мама.

— Ты знаешь, что я не умею с детьми, — сухо отвечает папа, подмигивая мне в зеркало. — Вот ругай Элеонору. Она у нас самая коммуникабельная и отзывчивая, а ходила бука букой.

— Почему ты не попыталась подружиться с Амелией? — взрывается мама, найдя новую жертву.

Спасибо, папа.

— Э... — выдаю я, зависая в попытке найти верный ответ.

— Она полностью подходит нашей семье! Она красивая, умная и добрая девочка. Ты могла бы хотя бы попытаться помочь мне!

— Мне вообще не нравится этот подход. Все эти «требования», «подходит — не подходит», — перечисляю я, втыкая капельки наушников в уши и скролля трек-лист. — Вы же не предъявляли требования к нам с Кимберли, когда мы родились. Вы нас просто полюбили, даже не думая, подойдём ли мы вам!

— Вы — кровные дети, Элеонора! Это другое! — убеждённо отвечает мама. — Приёмный ребёнок, всё же, должен быть совершенно определённого типа, чтобы мы его приняли.

— Они не щенки. У них нет породы или темперамента. Люди сложнее.

— Ну чего ты от меня хочешь, Элла? Ты же уже взрослая, и должна понимать, что будет сложно растить человека, который вызывает, к примеру, отвращение.

— А что, если наша судьба найти кого-то... м-м-м... супер неподходящего? Откуда ты знаешь, как лучше? И вообще, ты только что сама сказала, что тебе их жаль, — напоминаю я, поправляя наушник. — Всех, мам!

— Конечно, мне их жаль! Они же сироты! Бедные дети живут одни в целом мире! Но ты же не думаешь, что мы собираемся забрать абсолютно любого? Это было бы наивно даже для тебя, Элеонора. Мы с папой не мать Тереза, чтобы бросаться спасать каждого, кто подвернётся. Мы ищем ребёнка, в которого захочется вкладывать душу, а не просто лечить чужие травмы.

В зеркале видно, что все слёзы высохли, а глазам вернулась обычная зелень и сталь. Значит, мама уже не так расстроена. Вот и хорошо. Угрызения совести полностью покидают сердце, и я с чистой совестью углубляюсь в прослушивание своих любимых композиций. Прикрыв глаза, откидываюсь на сиденье и расслабляюсь. Иногда посматриваю в окно, где вечерние сумерки широкой кистью рисуют тени на дальних хребтах и покрывают сизым пеплом близлежащие поля. В дымке у реки бродят кони и овцы. Я приоткрываю окно и вдыхаю по-осеннему прозрачный, пропитанный запахом костров и сырости, воздух.

— Элеонора, закрой окно. Холодно! — мамин голос возвращает меня в реальность.

О боже, нет! Родители всё ещё обсуждают будущего приёмыша: через два месяца ожидается такая же встреча, и миссис Раскин пообещала, что оформит пропуска, если им удастся подобрать для нашей семьи кого-то за этот период.

Мама снова ударяется в слёзы. Она так страстно мечтает стать приёмной мамой, что любое «нет» воспринимается, как личное оскорбление, а неудачи раз за разом бьют по самооценке. Она — перфекционист-достигатор. Если мама чего-то хочет, ей надо получить это «здесь и сейчас», иначе окружающие пожалеют, что родились на свет. Она всегда была отличницей, лидером, самой лучшей, и просто не переносит поражений.

Странно, что это не передалось её дочерям. И я, и Кимберли похожи на папу — в наших комнатах всегда царит бардак, на столе выстраиваются порталы в ад, учёба вечно на задворках, зато в голове обитают мечты.

— А если не получится?! — мама, как ребёнок, утирает глаза руками, размазывая тушь по щекам.

Я поспешно достаю из кармана двери пачку салфеток и подаю ей, похлопав по плечу:

— Держи, мам, и прекращай себя накручивать. Всё получится.

— Мы ужасные родители! Как ты нас терпишь? — она громко сморкается и нервно рвёт салфетку на части.

— Я вас люблю! Вы отличные ребята!

— Мы никому не нравимся! Даже Ким сказала, что не приедет на Рождество!

Ах да, сегодня мы ещё не слушали стенания по Кимберли. И я терпеливо напоминаю:

— Ты же знаешь причину: у неё парень в Алабаме. Она пообещала провести это Рождество с его семьёй.

— Элеонора! В приюте больше тридцати детей от десяти до семнадцати! Почему мы не нашли контакт ни с одним?!

— Потому что это подростки, Хелен, — взывает к разуму отец. — Тут со своими-то не всегда разберёшься, а уж с чужими... Может, всё же поменяем заявление и поищем малыша? Там всё проще: принёс игрушку, и вот ты уже лучший друг.

— Марк, мы это обсуждали! — не найдя в нас ни капли понимания, мама утыкается в окно.

— Мам, они никому не доверяют, потому что их все предали. Поэтому не общаются, как обычные дети, — необдуманно отвечаю я, пытаясь дать ей логичное объяснение.

В зеркале заднего вида видно, как папа сощуривает один глаз и морщится. О нет. Слишком поздно. Мысль о том, что давить на жалость — плохая идея, приходит одновременно с маминым всхлипом, способным растрогать даже видавшего виды Сатану. Я сползаю по сиденью, мечтая провалиться сквозь дно машины. Словно проявляя солидарность, «Сатана» в наушниках внезапно жуёт звук и умолкает. Чёрт! У телефона села батарея.