У меня всё хорошо

Этот вечер

Москва, Москва, октябрь конца 80-х.

Кафе «Комета» гудело по-пятничному. Над сценой мигала светомузыка, под потолком стоял плотный сигаретный дым. Пахло жареной картошкой, дешёвым портвейном и духами «Красная Москва». За одним из столиков сидела она — Наталья Семёновна Веденеева, двадцать четыре года, работница отдела кадров на швейной фабрике. На стуле рядом стоял потёртый коричневый чемоданчик, а на нём — скромный букетик в мятом целлофане. Она смотрела в бокал и чуть улыбалась.

За соседним столиком сидел он — Алексей Алексеевич Миногаров, двадцать семь лет, переводчик. Высокий, немного сутулый, с той самой ироничной складкой у рта, которая появляется у людей, много читавших и мало веривших.

Поэт на сцене дочитал что-то про сардины облаков, плывущие на юг. Аплодисменты были жидкими, нестройными.

Наталья тихо проговорила в пространство:

— Мне понравилось.

Алексей повернул голову. Посмотрел на неё — долго, оценивающе.

— Серьёзно? Или вы просто очень добрая девушка?

Она подняла глаза. Взгляд был прямой, чуть усталый, но живой.

— А вы всегда так сразу начинаете?

— Только когда вижу чемодан и цветы на нём. Это выглядит как начало истории. Или конец.

Наталья чуть улыбнулась краешком губ.

— Может, и то, и другое.

Он не стал спрашивать разрешения. Просто взял свой бокал, подошёл, снял её чемоданчик с цветами на соседний стул и сел напротив.

— Теперь на нас все смотрят, — сказал спокойно. — Вы не против?

— Против, — ответила она, но не встала.

— Отлично. Значит, вечер уже удался.

Они говорили. Сначала ни о чём. Он шутил резко и точно, она отвечала неожиданно метко. Он называл её «товарищ Веденеева», она его — «товарищ приставучий». Смех получался лёгкий, как будто они уже давно знакомы.

— Вы знаете, — сказал Алексей, кивнув на сцену, — я вчера купил альбом «Аквариума». «День серебра». Слушали?

— Нет ещё. У нас на фабрике все только «Кино» крутят. Цоя до дыр заиграли.

— Цой — это правильно. А Вознесенский? «Я — Гойя» слышали?

Наталья кивнула.

— Читала. У меня подруга на машинке перепечатывала.

Алексей улыбнулся.

— Тогда вы точно не «просто добрая девушка».

Кафе стало закрываться. Они вышли на улицу.

Вечер был неожиданно тёплым для конца октября. Луна висела большая, жёлтая, почти театральная. Москва конца восьмидесятых дышала спокойно и немного сонно: где-то далеко прозвенел троллейбус, универсам тускло светил вывеской, у киоска ещё стоял одинокий парень в болоньевой куртке и покупал пачку «Дуката».

— Куда теперь? — спросил Алексей.

Наталья пожала плечами.

— Домой не хочется.

— Тогда пошли.

Они пошли. Просто так. Без маршрута. Сначала просто рядом. Потом он случайно задел её пальцы — она не убрала руку. И вот уже шли, переплетя пальцы, как будто, так и должно быть.

Прошли мимо проката — в витрине стояли старые телевизоры «Рубин» и холодильники «ЗИЛ», покрытые пылью. Дальше — магазин «Соки-воды», уже закрытый, но с яркой вывеской, где до сих пор светилась нарисованная груша. Потом — «Океан», где днём пахло рыбой и мечтой о дальних странах. У дверей «Океана» компания ребят с магнитофоном «Весна-202» крутила «Кино» — «Хочу перемен!». Кто-то тихо подпевал.

Алексей кивнул в их сторону:

— Вот это сейчас все поют. А я вот Евтушенко люблю. Помните «Пролог»?

Наталья улыбнулась:

— «Я — разный, я натруженный и праздный…»?

— Точно.

Он остановился под фонарём, и прочитал по памяти, тихо, почти шёпотом:

— «Я — разный,

я натруженный и праздный,

Я целе —

и не целесообразный…»

Наталья слушала, чуть склонив голову. Потом сама продолжила уже Вознесенского:

— «Я — Гойя!

Глазницы воронок мне выклевал ворог…»

Они читали по очереди. Стихи Вознесенского и Евтушенко звучали в ночной Москве удивительно уместно — будто именно для этого и были написаны.

Шли дальше. Держались за руки крепче. Говорили о будущем — каждый о своём.

— Я хочу когда-нибудь перевести что-то настоящее, — сказал Алексей. — Стихи или роман. Чтобы люди читали и понимали: вот это — про них. Чтобы не просто «перевод», а чтобы внутри что-то щёлкнуло.

— А я… — Наталья задумалась. — Я хочу просто жить. Чтобы было тихо. Чтобы был свой угол. И чтобы рядом был человек, с которым можно молчать и не бояться, чтоб понимал, чтобы детки… двое… мальчик и девочка.

Алексей сжал её пальцы сильнее.

— У тебя будет. Я уверен.

Они прошли мимо Дома быта. На стене — плакат «XXVII съезд КПСС — новые горизонты». Алексей усмехнулся:

— Новые горизонты… А мы тут с вами старые стихи читаем.

Наталья тихо засмеялась.

— Может, в этом и есть новые горизонты.

У её дома — старой пятиэтажки на окраине — подъезд был тёмный, лампочка перегорела ещё в прошлом месяце.

Алексей остановился.

— Ну вот… — сказал он неловко. — Пришли.

Наталья посмотрела на него. В свете луны её лицо казалось совсем юным.

— Спасибо за вечер. За всё.

Он наклонился и осторожно, почти по-братски, поцеловал её в щёку. Губы чуть задержались. Она не отстранилась.

— Спокойной ночи, Наташа.

— Спокойной ночи, Алексей.

Она вошла в подъезд. Дверь закрылась с тихим скрипом.

Он остался стоять. Транспорт уже не ходил. До дома было почти через весь город. Он сунул руки в карманы куртки и пошёл пешком.

Ночь была удивительно тёплой. Листья под ногами шуршали. В голове крутились обрывки стихов Вознесенского, её улыбка, запах волос. Внутри разливалась лёгкая, почти детская эйфория — такая, какая бывает только в юности, когда вдруг кажется, что жизнь обещает впереди, что-то интересное.

«Может, это оно, — думал он, шагая по пустой улице мимо спящих домов. — Может, вот так просто — взял и встретил человека, с которым не надо притворяться. Не надо быть умным, весёлым, правильным. Просто быть. Просто молчать. Просто читать стихи».

Он улыбнулся сам себе в темноте.

«У меня всё хорошо. Нет… у меня, кажется, впервые по-настоящему хорошо».

Лёха шёл и не знал, что через три дня ему принесут направление на север. Что родители уже «позаботились». Что он уедет. И что эта встреча останется самой светлой и самой короткой на долгие годы.

А пока он просто шёл по тёплой осенней Москве, в кармане лежала записная книжка с её номером телефона, а в груди — осторожная надежда.