У пруда

Его разбудил душераздирающий крик за окном. На площади два танка четвертовали обернувшегося. Хруст костей и чавкающие звуки рвущейся плоти смешивались с ревом моторов и гимном из граммофона на постаменте. Хоралы пели:

Новых Людей да не будет порочить природа!

Жажду и голод мы свяжем сознаньем и волей!

Всякая тварь, став надеждой великого рода,

Коль обернется обратно — покинет мир с болью!

Но почему казнь внезапно провели в четверг? И где ликующая толпа?

Он обратил внимание на зародившийся в глубине души страх. А рядом, будто возле желудка, вспыхнула злоба. Осознав существование этих чувств, он успокоился. Так и должно все работать. Осознание — подчинение — покой.

Взбодренный этим, Виталий Константинович Бер начал свой обычный четверг с завтрака. Как всегда, это были медовые соты на сливочном масле, свежий хлеб и взбитые сливки. Он ставил еду перед собой, вдыхал аромат — слюна скапливалась моментально, желудок дрожал от вожделения. Ощущая это, он делал глоток воды, чтобы обмануть организм. Затем медленно ел несколько чайных ложек витаминной смеси и залпом выпивал стакан безвкусной белковой жижи. На тарелку он уже не смотрел. По обыкновению отправлял нетронутой в ближайший заповедник. И стоял перед открытым окном, расправив плечи и унимая дрожь в коленях от недоедания. Так вел себя каждый сознательный гражданин — он ни в чем не мог отказать юным представителям общества, будущим Новым Людям.

В зеркало он смотрелся не ради самолюбования. Наслаждение красотой — один из признаков бесчеловечности. В этот четверг Виталий посмотрел на себя, но исключительно для подтверждения, что внешне он никак не изменился. Однако на глаза ему попалось крохотное пятно на светло-голубой майке, в нос ударил свежий болотный запах, вызывавший ассоциации с рыбалкой по пояс в стоячей воде. Виталий подошел ближе к зеркалу, надеясь, что видит крошку от порошка или это просто капля белковой жидкости. Машинально смочил пальцы слюной и попробовал растереть.

Он обратил внимание на свои пальцы — обломанный ноготь на указательном, заусенец на мизинце, большой палец вовсе с каким-то подтеком, будто его кто-то пытался жевать. С затылка вниз по спине пробежала мелкая рябь.

Виталий Константинович спешно снял майку, аккуратно положил ее в мусорное ведро. Мышцы по всему телу будто жили своей жизнью. Живот сводило от напряжения. Он осязал это, осознавал и старался не делать резких движений. Зеркало отразило его полуголым. Пятна на теле показались ему сперва просто грязью, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что это темно-коричневые волосы.

Вдыхая полной грудью через нос и выдыхая медленно через рот, он вошел под струи холодной воды. Поочередно напрягая и расслабляя мускулы всего тела, Виталий вычищал сознание от рвущихся наружу вопросов. Душ настроил так, чтобы через равные отрезки времени вода менялась на горячую и обратно. Как только наступила тишина в голове, он спокойно побрил лицо и тело, вычистил ногти, отмыл ноги от налипшей до самых бедер невесть откуда взявшейся грязи.

Вместо халата после душа он сразу оделся в рабочий костюм: светло-голубая рубашка, черный в полоску галстук, черные брюки. В кейс из плотной кожи к документам по текущим делам положил инъекции от голода, чтобы не отрываться на перерыв. Первым делом он узнает, какой отдел одобрил казнь у него под окнами в четверг, а не как обычно, в среду. И почему никто его не предупредил о срочности?

Каждый рабочий день начинался с показаний. И показания каждый день начинались со служащих. В этот четверг другим было и то, что в очереди оказалось слишком много сотрудников, даже пригласили когда-то уволенных. Прождав больше часа, Виталий Константинович наконец-то вошел в кабинку. Он сам прицепил к своим ухоженным пальцам пульсометр, воткнул заборщик крови в вену, пристегнул лодыжки к креслу и зафиксировал голову перед монитором.

Эти допросы никогда не были для него испытанием. Более того, ему даже нравилось разговаривать с системой. Это вызывало у него чувство глубочайшего самоуважения. Однако на вопросе «Как вы себя чувствуете сегодня?» он на долю секунды завис. Перед мысленным взором промелькнула пустеющая площадь, а над ней черное небо с кривым, как будто вот-вот упадет, месяцем. Он озвучил лежащую на поверхности мысль, чтобы не затягивать:

— Кто-то перенес казнь на сегодня.

— Почему это для вас важно?

— Это нарушение порядка.

Возникла пауза. Пока система высчитывала вектор допроса, измеряла валидность ответов, Виталий Константинович выравнивал сердечный ритм, стараясь дышать ровно и глубоко.

— Вас это беспокоит? — спросила она наконец.

Он помолчал, думая о казнях абстрактно, как о квадратиках в отрывном календаре.

— Разнообразие ведет к обесчеловечиванию.

— Разнообразие обеспечивает динамику.

— Динамика требует реактивного мышления, что противоречит человечности.

— Человечность — охарактеризуйте.

Виталий Константинович несколько раз моргнул, стараясь перестроиться. Ему хотелось отвечать на вопросы о его отношении к обществу, о настроении, о периоде становления человеком. Он любил снова и снова испытывать момент осознанности, когда говорил с системой откровенно. Сделав над собой усилие, он попытался вспомнить слова из учебника.

— Человечность — способность осознавать свои мысли, чувства и эмоции, и использовать их по назначению, либо удерживать их от проявлений.

— Удерживали ли вы сегодня какие-либо эмоции или чувства от проявления?

— Безусловно, — ответил он автоматически. И заставил себя поверить в это. Хотя бы на то время, пока система не остановит допрос.

Молчание длилось некоторое время. Заборщик крови, будто голодный, выкачал больше необходимого, от чего у Виталия закружилась голова.

Зажегся свет, монитор погас, голос из колонок пригласил его к рабочему залу, где пройдет очередное плановое заседание. Виталий медленно выбрался из кабинки. Внутри все дрожало, будто натянутая струна. Пытаясь успокоить себя, он повторял дыхательную практику, удерживал внутренним взором Витрувианского человека, но связка мышц под диафрагмой больно запульсировала. Необходимо было восполнить потерю крови. Пройдя в туалет, Виталий Константинович использовал пол шприца инъекции от голода.

Когда он вошел в зал, слушание только началось. На вошедшего мало кто обратил внимание, тем более в параллельные двери также входили опоздавшие. Однако сам Виталий внутренне замирал, когда кто-то морщил нос, шмыгал сильнее обычного, поднимался перед ним или вжимался в стену. Почему-то именно сегодня он был особенно осторожен и старался никого не задеть.

На плановом заседании допрашивали женщину. Высокая, длинные волосы, лет тридцать на вид, красные губы, черные ресницы и округлые брови. Виталий Константинович отметил ее стать, длинную гладкую шею, белый, почти молочный цвет кожи. Что-то в ней ему показалось очень знакомым.

— Где вы были в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое? — спросила судья.

Это в ночь со среды на четверг, подумал Виталий.

— Я пряталась у пруда со своими подругами, — сказала та женщина.

Ее изящная и длинная шея. А кожа мягкая и тонкая.

Виталий Бер почувствовал голод. Во рту моментально скопилась слюна, которую он постарался незаметно для всех сглотнуть. Перед глазами вспыхнули картинки воды, травы, он вспомнил грязь у себя на ногах. По виску покатилась капля пота. Он тут же ее вытер и случайно задел локтем соседа.

— Вы осознаете, что поддались стадному чувству и нарушили запрет на ностальгию?

Судья произнесла это бесстрастно, в голосе звенел металл. Виталий заставил себя сосредоточиться на деле, ища в сплошном тексте знакомые слова.

— У нас не было никакой привязанности к пруду, если вы об этом, — не дрогнув, ответила допрашиваемая. — Мы боялись, мы убегали от хищника.

В зале резко наступила тишина, перебиваемая редкими покашливаниями и напряженным перешептыванием.

— Неужели вы хотите сказать, что общество недостаточно обезопасило этот район? — повысила голос судья.

Виталий ненадолго потерял фокус. Запахи тугими струями стали проникать в нос, раздражая память. Будто кто-то нежным белым пером щекотал мозг.

Ровное дыхание! Нужно дышать! Ровно и медленно! Он же из Новых Людей, образец для подражания! Может, отпроситься вколоть еще пол инъекции? Или сделать это здесь?

— За нами гналось огромное животное! — сказала женщина судье, голос ее на последнем слове поднялся до визга.

Галстук сдавил горло, будто змея. Голова закружилась, а стены вокруг задрожали.

— Думаете, казнь что-то исправила? — кричала та женщина.

— Ваш ответ считывается, как проявление эмоций. За неспособность контролировать себя, вы проговариваетесь к четвертованию на главной площади. Эксперты, огласите статьи.

Первым встал сосед слева. Следующим будет Бер.

Бер.

Глаза налились огнем, зубы заскрежетали. В голове мелькали белые перья с кровавыми пятнами. Память о запахе крови терзала и мучила, звук разрываемой плоти раздавался будто у самого уха, а сладковатый привкус пощипывал кончик языка.

Голоса закружились эхом по стенам. Эта женщина встала, развела руки в стороны, расправляя складки длинного белого платья.

Бер вколол вторую половину инъекции прямо в ногу — голод не прошел. Напротив, голод усилился, превращаясь в неукрощаемую ярость.

Нога вздулась в месте укола, штанина затрещала, разрываясь вдоль шва, сквозь него проросли жесткие коричневые волосы. Челюсть и нос с хрустом и болью потянулись вперед, из горла вырвался рев. Помещение перед глазами уменьшилось в размерах, а затем весь зал суда разбился на мелкие осколки.

Вопль ужаса из реальности смешался с криком из прошлого. Всплеск воды и пение птиц вспыхнули быстро затухающим салютом, успокаивая душу тишиной. Виталий Константинович Бер потерял сознание.

Его разбудила душераздирающая тишина за окном. Ни звука птиц, ни криков казненных, ни шума разъезжающихся танков. Только три слова из гимна эхом разлетались по площади, повторяясь снова и снова.

«… Коль обернется обратно… Коль обернется обратно…»

Виталий открыл глаза. Дыхание вырывалось с хрипом. В глотке ужасно пересохло. Он ощутил тяжесть на груди — это была его рука. Точнее, лапа. Вторая неуклюже свисала и когтями царапала пол. Он огляделся и страх вздыбил шерсть по всему телу. По полу и стенам кровавые следы, дверь свисает с петель, а рядом с ней огромная дыра на улицу.

Кое-как встав, он уперся головой о потолок — опустился на передние лапы.

Он не чувствовал голода.

Только жгучую обиду и стыд.

Боль, почти физическая, с мощным биением сердца волнами разлеталась по телу.

Ему захотелось произнести свое имя — но раздался только рев, переходящий в скулеж.

Медведь вышел через дыру в стене на улицу. Куда бы он ни повернулся, его встречали лужи крови, разорванные трупы людей, частично превратившихся в животных.

Он вышел на площадь, ожидая солдат. Но на площади никого. Только постамент, на котором стоит граммофон. И три слова из великого гимна на бесконечном повторе: «Коль обернется обратно».

14.04.2026