У скорби нет слов

Он пришёл в дом без стука. Просто открылась дверь — та самая, которую отец всегда запирал на два оборота, — и в прихожую вошла тишина. Не та, что бывает после дождя или когда все уснули. Другая. Та, от которой воздух становится тяжёлым, как мокрый ватин.

Отец сидел на кухне. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, ложка лежала рядом, ручкой вниз, будто кто‑то её специально так положил. Он не плакал. Только смотрел в эту чашку, словно там было написано всё, что случилось.

Сын вошёл, снял ботинки, поставил их аккуратно, как всегда ставил. Потом повесил куртку. Всё делал медленно, потому что знал: если сделать быстро — рухнет.

— Пап.

Отец не ответил. Только чуть повернул голову, но глаза остались в чашке.

Сын сел напротив. Между ними лежала клеёнка с выцветшими ромашками. На клеёнке — крошки от вчерашнего хлеба. Он не стал их смахивать. Зачем.

Прошло минут десять. Может, двадцать. Время в таких комнатах не ходит, оно стоит и смотрит.

Потом отец заговорил. Голос был чужой, будто из другой квартиры.

— Она сказала, что выйдет покурить. Встала. Поцеловала меня в висок. Сказала: «Сейчас вернусь». И ушла.

Он замолчал. Потом добавил тише:

— Уже третий день.

Сын кивнул. Не потому, что понял. Просто чтобы отец видел: он здесь.

На подоконнике стоял горшок с кактусом. Тот самый, который мать когда‑то привезла из командировки и назвала «колючим стариком». Кактус цвёл. Один крошечный розовый цветок, упрямый, нелепый. Смотреть на него было больнее всего.

Сын протянул руку через стол. Ладонь легла на отцовские пальцы — холодные, сухие, как осенние листья. Отец не отнял руку. Но и не сжал в ответ.

Они так и сидели. Два человека и один кактус с розовым цветком посреди кухни, где больше никогда не будет запаха жареной картошки по утрам.

За окном шёл снег. Мелкий, беззвучный. Он падал и падал, засыпая следы, которые мать оставила, когда выходила покурить.

Никто не говорил «всё будет хорошо». Никто не говорил «держись». Никто не говорил ничего.

Потому что у скорби нет слов.

Есть только две ладони на клеёнке с ромашками.

Один цветок, который расцвёл не вовремя.

И снег, который хоронит всё, кроме памяти.

А память — она молчит.

Но помнит каждое «сейчас вернусь».