У судьбы в плену

Солнце катилось неспешно, словно желая растянуть денек на подольше. Голуба только рада была, хлопот много привалило к празднику: убрать с полей оставшийся урожай, приготовить пирожки из свежей ягоды да погадать успеть с другими женщинами. Не терпелось ей узнать, какая долюшка ждёт на белом свете, все мысли только об этом, а день он долгий — надо поработать сначала.

Всё в селении кипело жизнью, работой и ожиданием праздника – Журавлиного вече. Детишки и те бегали в запретный лес вместе с молодыми девчушками собирать журавлиную ягоду. Кислая, но полезная и маняще красивая. Она красными гроздями горит на кустах среди топких и опасных болот, подманивая ищущих к себе.

Голуба приготавливала тесто из только что помеленной муки, и руки сами уже всё делали, а мысли были где-то далеко – витали возле Мирослава. Сын где-то бегал среди таких же детин, рыскающих по увядающей траве, в которой запряталась прохладная роса. Ушли рано утром, так и не вернулись, видать, спорят, кто больше насобирает.

– А отчего не пошла-то? – спросил Голубу старец. – Живот твой не помеха для труда.

Голуба поджав губы, ничего не ответила, только кивнула, соглашаясь. А сама думала о терзаниях, засевших в груди. Словно злые духи грызли её, она кажется чувствовала их шепот за спиной, но не разбирала слов. А может это лишь выдумка её, ведь второй раз чревата, а ей бы от первого отойти – чуть не покинула мир этот. И только Макоши благодаря осталась жива и Голуба, и дитя её, оплетенное нитью жизни возле шеи.

Такого же чуда ждала она и сейчас. Подносила Макоше пряжу да рубахи детские, по пятницам не ткала никогда, надеясь, что и во второй раз поможет богиня добрая. Ночами засыпала, и с губ слетало невольно: «Матушка, мать-рожаница».

– Голуба, иди с нами смотреть на журавлей, – прервал мысли мужской голос снаружи – Знать не знаем, какая зима будет.

Поставив деревянную кадку в теплое место доходить, и вышла из полуземлянки. Солнце близилось к тому, чтобы оказаться над головой, но ещё не успело докатиться. Голуба отряхнула руки о длинную рубаху и посмотрела на пришедшего. Яромир стоял и нетерпеливо переминался в лаптях, которые прохудились. Не хватало бабы в доме, а ведь муж Голубы, брат его, не раз жизни учил, а тому хоть бы хны. И потому на лице пролегли линии скорбные, Голуба верила в это. А Яромиру не вдомек, в руках его не бывает женской руки, в ней только меч да сила бравая.

– А если роди́ны в болотах настигнут? – переживала Голуба. – Украдут дитя кикиморы – беда .

– Красну нить повяжем тебе, сбережем. Ты пожди, я за Радой пойду.

Рада повитухой была, да притом хорошей, всякий к ней обращался, и не было такого, что горе приходило после этого. А потому Голуба выдохнула и приложила ладонь к чреву, в котором шевелилось дитя. Оно спало, но иногда подрагивало, словно ножкой, и в этот момент женщине хотелось посмеяться, но она лишь гладила и представляла, что руками касается маленькой ручки. Чувствовала, девочкой будет, доброй и спокойной.

Повитуха пришла одна, сослалась, что Яромир ускакал на болото с мужиками. Но Голуба видела, что она улит и скрывает правду, больно неуверенно придумывала, куда делся брат мужа. Впрочем, одной или с кем-то без разницы как идти: всё равно не сильно хотелось. Может у Голубы получилось бы упросить Раду пойти с ней, отыскать мужа и сына, которые уже воссоединились и вместе ищут ягоды?

Рада же, склонившись над рукой Голубы, повязывала красную нить, приговаривая при этом:

– «Нитку крепко-крепко завязываю,
Тебя, Голуба и дитя твоё, к жизни привязываю.
Пусть будет крепка мать и дитя,
Обойдёт у болот их беда».

Повторив заговор несколько раз, повитуха повязала три узла, и отступила.

Рассматривая нить, Голуба совсем забылась, и Рада успела незаметно отойти. Рядом только ветер проходил, поднимая вверх брошенную кем-то солому и опавшие листья. Защита от кикимор теперь была, и уже не так страшно идти, пусть даже и одной, хотя примета эта не очень добрая. В Журавлиное вече всей семьей было принято ходить за ягодой-журавушкой, а в их семье всё как-то не так пошло с самого утра. И чувство это, будто у Голубы сидит что-то у сердца, не проходило. Пришлось идти, ноги тяжелые, и лапти словно жмут, не подходят на ногу женщины. Но надо спешить, пока журавли не улетели, пока все не вернулись и не заметили, что Голуба и не ходила к болотам.

Мимо деревьев, мимо ручейка длинного, что потом впадет в реку глубокую. Шла Голуба и думала, как бы не свернуть куда не надо, но ноги помнили. И возле крутого спуска ей нужно было найти надломленный куст, но он всё не появлялся, сколько бы не нашла Голуба возле овражка. «Потерялась», – испугалась она и повернула назад, возвращаясь, откуда пришла.

Кусты росли чуть ниже плеча, но все стояли целые и ещё с зелёной листвой. Пройдя в другую сторону, Голуба таки заметила отломанные веточки и радостно поторопилась к отмеченному месту. Там виднелась вытоптанная тропка, спускающаяся круто вниз и ведущая к болотам. Осторожно ступив, женщина поддерживала чрево, оберегая его.

Тропа вела Голубу, и та ей доверяла. Почва становилась влажной, рядом стали появляться не высыхающие лужицы. Шла женщина осторожно, избегая трясин, но вдруг остановилась. Не слышно было голоса людей, словно и не было живых здесь, а только нечистая сила ждала, притаившись в болоте. Повернула, чтобы пойти обратно, не гоже одной всё-таки ходить по местам опасным, и застыла на месте.

Чуть впереди стоял журавль и озирался по сторонам, будто потерял своих товарищей. Но моргнула Голуба и птица пропала.

– Не проделки ли кикимор болотных? – заспешила вернутся в селение она, не оборачиваясь назад.

Любили те напакостить, и потому дурно становилось, что рядом никого нет. Голуба торопилась, боялась, что случится плохое, но не с ней, а с дитём её. Под лаптями шуршала трава, тропа наконец-то кончилась и Голуба поднялась из овражка, за которым пролегли болота.

Вернулась в поселение, а солнце уже катилось по небосводу и готовилось уходить от людей. Сын встретил её и голубыми глазами рассматривал, удивленно распахнув веки.

– Ма, где была ты?

– На болото шла.

– А мы оттуда, – и словно в доказательство, Мирослав из-за спины достал плетенную корзинку, полную красных ягод.

Нечего было ответить Голубе, она и сама не знала, где побывала. Внизу живота что-то потянуло, и она не могла не понять, что пришло время дитя в её чреве выйти и появится на этом свете. Муж её, подошедший вовремя, повёл роженицу в баню, а сына послал за повитухой. Рада прибежала очень скоро и стала расстёгивать рубаху на Голубе, отворять двери и заслонки, чтобы дитя родилось без преград. Мучилась роженица недолго, и сама удивилась, как легко во второй раз жизнь исторгла из себя, благодарила Макошь. Кто, если не она, помогла?

– Девочка, – шептала повитуха, купая рожденное дитя. – Это девочка.

Голуба тяжело дышала, но чувствовала, что внутри пропало то, что кололо и болело. Взглянув на дочь, она надеялась лишь на то, что и к ней боги будут милы.

Красная нить на руке женщины развязалась так, что та даже не заметила. Все мысли были только о рожденной в этот день, а она уже не плакала и не кричала, убаюкано спала на груди у матери. Как и предугадывала Голуба, дочь была спокойной, а ещё такой желанной, что в имени дочери Голуба нисколько не сомневалась – зваться она будет Жданой.