У Верёшкино

Ивану нравилось, как скрипит его сапог. Он даже старался шагать по дороге так, чтобы в скрипе можно было расслушать песню — навроде «будут новые победы, встанут новые бойцы».

Слева на груди у него, на отглаженной гимнастёрке вторым весенним солнышком сияла медаль «За отличие в охране государственной границы». Люди в городе, и стар, и млад, когда примечали её сияние, начинали тепло улыбаться, а когда поднимали глаза и ловили белозубую Иванову улыбку — улыбались ещё радостнее. Это в городе-то, а что будет в Верёшкино!.. Он не писал домой толком ничего, предвкушая, как встретят, как заахают — и как-кому он что расскажет! Нарочно туману в последнем письме напустил про то, когда ждать следует! Поди готовиться только начали, если автолавка по тем же числам заезжает.

Статься, теперь и гордая Катеринка из правления на него иначе смотреть будет. И девчонки с фермы тоже.

Иван сдвинул на плече лямку рюкзака, дабы не давила, и провёл ладонью по широкому чистому лбу, поправив пилотку. Отпустить бы после армейского ёжика чуб как прежде, чтоб глаза, лучистые да ясные, ещё лучистее и яснее были!.. Решено: Катеринки ради есть «отпустить»!

— И-ииэх! — воскликнул Иван, не в силах больше справляться с распиравшей его радостью и во всю мощь молодецких лёгких, без пальцев, умеючи, минуты на три без перерыва засвистел — пронзительно, прямо Соловей-разбойник.

Свист ударился о только очухавшийся после холодов пролесок со свежей хрустально-зелёной листвою и откатился вниз к оврагу, в осоке которого прятался ручеёк, приток будущей великой русской реки. А на другом береге скоро покажется Верёшкино… Первым, как всегда, будет рябиново-красный дом тёти Наташи, Натальи Митрофановны.

Очень худая, очень древняя старушка в неизменном — и в зиму, и в лето — сером пальто и в глухом коричневом платке лёгкой тенью раз в два дня приходила с бидонами к колодцу возле Иванова дома. Маленький Иван тогда выбегал к ней с криками: «Тёть Наташ, давай помогу!..»

Её давно увёз к себе племянник, в одночасье покидав в тракторную телегу все тёть-Наташины сундуки, чугунки и прочий скарб… Крепкий рябиновый дом же её остался стоять. И будет долго ещё тут стоять.

«Съездить бы к ней, — подумалось Ивану, — узнает ли, если жива?»

Интересно, что на другом, дальнем крае улицы стоял дом почти такого же рябинового, но больше оранжевого тона — Москвичёв дом. Москвич сам звался Москвичом только потому что женат был на москвичке. Он тоже боле не жил в своём верёшкинском доме…

Сапог или, скорее, портянка внутри сапога сбилась и начала больно натирать ногу скрипу в такт, отвлекая от размышлёния о Верёшкино.

— Зараза, — чертыхнулся на это Иван и стал, не сбавляя шаг, высматривать по дорожной обочине место посуше, чтобы сесть, снять сапог и перевязать портянку.

Но передумал. Где-то — Иван никак не мог по эху от пролеска понять где, сзади него или спереди — рычал мотор грузовика.

Дорога была абсолютно пуста, и за всё утро это первая машина. Если шофёр догонит, то Иван попросит подбросить к Верёшкино. Быстро выйдет, с ветерком. Так что сапог потерпит.

«ЗиЛок? — Иван принялся гадать по рычанию мотора. — Похож, да…»

Реденькая травка с жёлтыми звёздочками мать-и-мачехи по обе стороны просёлочной дороги прогревалась солнцем и, дразня, намекала, какими запахами будет сено этим летом кружить голову, дурманить, навевать крепкий сон после тяжёлой работы… Дом приближался, и открытая улыбка волей-неволей снова кралась на скуластое лицо Ивана. Ничего, даже треклятый сапог, не могло омрачить ему этот весенний день.

* * *

— Не могут дорогу сделать! — доругивался Михалыч, нервно проворачивая баранку своей фуры.

Гружёная «Скания» вынуждена была объезжать ремонтируемый участок трассы «Москва-Минск», трясясь по ухабам просёлочной дороги-дублёра. К тому же сейчас совершенно пустой и безлюдной. Встрянет он тут, и кто, когда и за сколько его вытянет? А сроки по грузу горят, счёт уже на часы идёт.

По радио пресыщенно-ленивый голос очередного шибко умного толкал что-то за то, кому на Руси жить плохо, под ленивое же дирижирование ведущего… Михалыч плюнул — нервы только треплют! — и переключил приёмник на следующую волну.

— Он знает лучше всех, он может рассказать, — баюкающе зашептала из динамика Таня Овсиенко, — что наша жизнь — шоссе, шоссе длиною в жизнь.

Узкая, в две полосы лента этого самого недошоссе бежала то вниз, в логи-низины, то взмывала вверх, на холмы, поэтому приходилось газовать почём зря. На битый асфальт тянули длинные тени безлистые развесистые деревья, прячущие за собой по-весеннему слабое солнце.

В одном месте, на бельевой верёвке, протянутой между особо крепкими стволами, колыхались вырвиглазные пляжные полотенца. Грудасто-попастые девицы на них соседствовали с Аладдином и Жасмин из диснеевского мультфильма, разнообразными тиграми и лунными заводями с лебедями.

— Тьфу, — Михалыч от такого срама снова плюнул в сердцах, забыв, что на водительской двери его «Скании» красуется не менее, а то и более полногрудая Сабрина Салерно.

Продавца полотенец нигде видно не было. Даже он, похоже, ушёл отсюда, бросив товар.

Мелькнул щит-указатель о том, что скоро заправка и стоянка для отдыха. Михалыч повеселел даже… Не всё так плохо в жизни нашей.

Едва он подумал, что людей теперь встретит только на заправке, как впереди на дороге показался человек.

Поначалу завиднелась просто маленькая точечка. Тёмная, смутная из-за закатного света. Потом она стала по мере хода фуры расти, расти…

Михалыч долго вглядывался, прежде чем понял, что человек направляется в ту же сторону, что и он.

Это был совсем молодой парень, судя по тонкой шее, не кряжистый ещё — несмотря на то, что очень заметно хромал и помогал себе при ходьбе палкой, выломанной из придорожных кустов и очищенной от коры-прутьев.

Шёл он в разбитых сапогах, со старым бесформенным армейским рюкзаком над поясницей, с непокрытой головой. Не по сезону без куртки или бушлата, в одной старой гимнастёрке почему-то, щедро умызганной грязью, ровно как штаны с сапогами. И штаны, и гимнастёрка были велики, размера явно на три, болтались на парне мешком точно на пугале.

Изредка он подволакивал, видать, от усталости и неудобных кирзачей то одну, то другую ногу, сутулился под рюкзаком, но лохматую голову не опускал, целенаправленно смотря вперёд прямо на дорогу.

«Дезертир… — подумал Михалыч. — Где-то здесь, что ли, живёт?»

Когда он обогнал парня, что-то да дёрнуло дать по тормозам и медленно прижать к обочине. Как говорится, не всем везёт, не всех везут… Михалыч включил аварийку — хотя та, собака, наверняка не работала — и посмотрел в левое боковое зеркало.

Парень в нём прекрасно виделся. По-прежнему чесал себе по лужам.

— Эй, де-зен-тир! — Михалыч открыл водительскую дверь и высунулся на полкорпуса из кабины. — Садись, до дому подброшу!

Парень, не поднимая опущенных глаз, ускорился. Почти побежал в разваливающихся во все стороны сапогах, придерживая обеими руками — даже той, что с палкой — пожелтевшую от влаги и солнца лямку рюкзака.

Через полминуты пассажирская дверь распахнулась.

— Сюда залазь, — Михалыч показал на сидение возле заднего столика, поскольку пассажирское сидение было завалено инструментом и вообще барахлом.

Парень, протяжно хлюпая носом, пробрался в спальный отсек и положил рюкзак в ноги. Палку свою он оставил валяться на обочине.

— Тут, по дороге живёшь? — спросил Михалыч. Обе двери закрыл и теперь заводил мотор.

— Т-тут… — глухо и сдавленно подтвердил парень, всё утрамбовывая куда-то вниз рюкзак. — Н… Н-недалеко.

— Покажешь, где cсаживать? — Парень кивнул.

Вблизи его гимнастёрка выглядела ещё хуже. Мятая, в непонятных пятнах, без одной пуговицы, кое-где вдоль швов потёртости и прорехи. Вместо ремня на талии мелькала полипропиленовая верёвка.

Глаза парень всё не подымал. Лицо его осунулось, было худое, бледно-серое, щёки ввалились так, что от самого лица, казалось, лишь нос остался. Безобразно отросшие немытые волосы торчали на голове как бурьян… А когда он пролезал мимо Михалыча, то обдал малоприятной смесью запахов немытого грязного тела, пота, старой ткани и почему-то канавы. Не «Диором» с «Шанелью», отнюдь.

Что-то царапающее и, честно сказать, отталкивающее было в нём, в парне. Но Михалыч решил пересилить это ощущение.

Людям в дороге помогать надо. Дорога — это ведь вещь такая… Поможешь ты, помогут тебе, хорошего в людях всё-таки больше.

— На, — Михалыч нашарил правой рукой на пассажирском сидении красно-белый мальборовский пакет и протянул его назад, — здесь еда. Есть-то хочешь?

— С-спасибо, — так же задавленно, но, правда, не сразу откликнулся парень и принял пакет к себе на столик.

Еда в пакете была, как положено, дорожная: огурцы, помидоры, хлеб нарезанный, яйца вкрутую, немного соли.

Михалыч слушал, как парень ест, шумно выдыхая заложенными ноздрями — заместо радио. Бедняга навалился, как будто с неделю не ел. Шелестел целлофаном и бумагой, хрустел огурцами, чистил яйца от скорлупы, стукая по столику.

Михалыч с ним больше не говорил, от дороги, по-прежнему пустой, не отвлекался.

Потом расспросит парня как следует. Кто такой он, откуда идёт, где живёт, что с ним случилось.

Пускай поест и отогреется, вон как сипит из-за переохлаждения. Даром что весна, вечера и ночи-то околонулевые. Как бы бронхита с воспалением у несчастного не было.

На выходе Михалыч ему ещё запасную спецовку и носки даст — не забыть бы. А то, надо же, до сих пор в старьё времён Михалычева дембеля солдат одевают.

Съев, наверное, с полпакета, парень задремал, совсем откинувшись на спинку сидения. Тёмные веки были плотно закрыты… Что ж, пусть до заправки спит. Разморило в тепле бедолагу.

«Скажи-ка честно, Серёг, — проснулась вдруг совесть, — а зачем ты подвозишь парня? Чегой-то расщедрился с барского плеча, в мать Терезу играешь?»

Да как всегда. Чтобы потом, в сосущий душу момент, когда всё летит к чертям — особенно вроде нынешнего со сроками по грузу и по его вине — предъявить себе, своим нервам и Вселенной, что это «всё к чертям» не было напрасно.

— Ладно, — протянул Михалыч и протёр пальцами глаза, уже сухие и горячие к вечеру. Бросил взгляд в дрожащее от рёва движка и мелких ухабов левое боковое зеркало. В зеркальце над основным зеркалом отражался попутчик, сронивший голову на правое плечо.

Не стоит больше всяких доходяг к себе в кабину тащить. Хорошего-то в людях, да, больше, но вдруг боком выйдет… Хотя разная шваль, нарколыги и бандиты ближе к главным трассам, в основном, обитают. Здесь вон деревня полуглухая, с другого берега речки показалась — домик красный-красный, чисто рябиновый цвет…

— На заправку сейчас завернём, — оповестил пассажира, глядя на полосу и крутя плавно баранку, Михалыч. — Покажи, куда тебе надо-то. Тут, конечно, других дорог нет, но мало ли… Проскочишь и ещё дальше идти выйдет. Слышь? А ты… — повернулся он к парню да так и застыл с квадратными глазами.

Угол был абсолютно пуст… Парня за столиком не было. Ни парня, ни рюкзака его.

Пропал, исчез!..

* * *

Михалыч рефлекторно дал по тормозам, на сей раз резко, со всей дури. «Скания» протестующе завыла шинами внизу под далёким днищем, но остановилась. По тёплой от печки кабине пронёсся морозный ветерок.

Похолодевший Михалыч лихорадочно ощупывал свою куртку, висевшую за водительским сидением, а на лбу конденсировался пот… Если бы парень спрыгнул из фуры на полной скорости, то Михалыч увидел бы его даже краем глаза, услышал бы хлопок пассажирской двери или уж учуял бы то амбре… Портмоне с деньгами и паспортами было в нужном кармане куртки. Папка с документами, накладными и прочей дребеденью на груз тоже валялась на спальном месте.

Мальборовский пакет с продуктами на обеденном столике также лежал нетронутый. Как если Михалыч сам положил его туда с водительского сидения. Лежит, дескать, как положили.

Все продукты были целы, целлофановые пакеты не развязаны, не порваны.

И нетронутые, целые продукты и пакеты перепугали Михалыча куда больше, чем исчезновение пассажира и потенциальная пропажа денег с документами:

«Он же их ел!.. И долго! Почти всё из пакета!»

Сердце бешено билось. Михалыч нашарил выпавшую из пакета закрытую и, главное, непочатую двухлитровку воды. Внутри всё сворачивалось — будто сминаемый кем-то ком бумаги.

Михалыч понял, что сейчас совершенно один. Один на пустой и глухой безлюдной дороге.

Тишина налетала звенящим комариным облаком…

Если он вправду столкнулся с чем-то непонятным, то это малая беда. Много всякого такого другие мужики рассказывали. А если он с ума сходит — или в мозгу у него что-то нехорошо?..

«Но был же парень, был!.. Не приснился ведь!»

Кого ж он вёз?.. Михалыч вылез из кабины на воздух, вышел на ватных ногах к обочине и, отвернув у той самой двухлитровки пробку, принялся размеренно, с чувством умываться. Отфыркиваясь, полными пригоршнями. Скорее в себя придёт.

«Ч-чертовщина… Дрянь».

Отныне в рейс только с напарником. Хрен с тем, что деньги делить придётся, но быстрей по срокам и в дороге безопасней. И не одному ему всякое мерещиться будет…

«Хорошо хоть аварийка работает».

Умывшись и вытерев с лица воду, Михалыч поднял глаза… Подножки под пассажирской дверью ударили его в поясницу. Пребольно, но без них Михалыч совсем сел бы в обочинную грязь — так резво, как ошпаренный, он с матом отшатнулся прочь.

Бутылка выпала из его руки, подпрыгнула, и теперь в придорожный бурьян от неё ручейком текла вода.

Из гущи высокого, в три четверти человеческого роста прошлогоднего бурьяна, что рос на насыпном островке, торчал ржавый покосившийся крест. Из тех, какие ставят на деревенских кладбищах… Две трубы, наваренные одна поперёк другой, да безыскусные завитки-колечки из тонкой арматуры в качестве хоть небольшого украшения и — заодно — утешения покойному.

* * *

«Да не могила это, — уговаривал себя успокоиться Михалыч, заруливая на заправку, — крест памятный…. Погиб кто-то».

«Скания» встала в стороне от колонок.

Михалыч, приоткрыв дверь, посидел немного, неуклюже спустился — руки были что макаронины — и пошёл к горевшему жёлтым окошку кассы… Ладно. В сумерках после такого кладбищенский крест любого впечатлит.

Кассирша, точнее, её широкий и мутный силуэт, сидела за многослойной преградой из чёрно-серого тюля, заплёванного стекла и решётки на окне в виде солнышка, пускающего из левого нижнего угла прутья-лучи.

— Дизеля на все, — сказал Михалыч и просунул купюры в полукруглое отверстие для денег и чеков внизу окна. Пальцы туда еле пролезли.

Кассирша посмотрела на Михалыча как на врага народа глазками-щёлочками под синюшными тенями. Пересчитала за стеклом купюры нарочно несколько раз и ещё проверила на просвет. Видимо, он сбил ей планы на конец рабочего дня.

— Четвёртая колонка, — прозвучал её голос сразу в двух ипостасях. Вполне человеческое, но «бубубу» за стеклом впереди и чёткое, механическое, с хрипом — из рупора-колокольчика на столбе сзади Михалыча.

Когда Михалыч заправился, она вышла. Мощная, огромная, натурально деревенская жительница, но одетая по моде городских дам её бальзаковского возраста — в ковровый свитер и спортивный костюм олимпиадной чёрно-зелёно-фиолетовой расцветки. Короткие курчавые волосы неестественно белели на вечернем свету.

Вышла она из своей крепости с пластмассовым ведром и ветошью. Переваливаясь с тапки на тапку, направилась к колонкам и принялась с влажным шлёпаньем тереть-намывать их прямоугольные циферблаты.

Михалыча невыносимо распирало от пережитого.

Терпеть он больше не мог. Он с ума сойдёт, если не поделится сейчас с кем-либо, пусть даже с малолюбезной бабой.

— А где стоянка у вас? — решился он заговорить с кассиршей.

— Там, — махнула она, не отвлекаясь от работы.

Михалыч видел, правда, за заправкой указанную площадку и сам догадался, но всё-таки… Контакт налаживался.

— Сутки не спал, — Михалыч не выдержал и нервно рассмеялся, — поспать бы.

Кассирша никак не отреагировала.

— Завтра вечером груз в Москве должен быть. Успею или нет, чёрт его знает... Тут крыша от чего хочешь поедет. Представляете, — сдался он, в конце-концов, во внутренней борьбе. Если кассирша скажет, что он больной или чтоб пил меньше, так тому и быть. — Представляете, в дороге всякое мерещиться стало. Вот тут к вам на заправку ехал и вроде как пассажира решил подбросить. Солдатик такой, худой, в рванье старом… Едем-едем, оглядываюсь вдруг — и нет его в машине!

Кассирша лишь молча орудовала тряпкой в по-деревенски натруженных руках. От ведра к колонке, от колонки к ведру, от ведра к колонке.

— Пропал!

Михалыч стал жалеть, что рассказывает это ей. Но слово не воробей.

— Пропал, как нет его, — снова рассыпался в дробном смехе Михалыч, — совсем уже… Видно, ко врачу надо. Завязывать со всем этим.

Наконец, кассирша ответила. И лучше уж, как подумал Михалыч, она бы и дальше молчала себе мрачно, так ничего и не сказав ему.

— А, — протянула она. — Это… — Она глубоко вздохнула, — Ваня опять домой возвращался.

Михалыч похолодел.

Ровно как тогда в кабине…

— Его то тут, то там видят. Вы не первый, кто… Видите пролесок? — Кассирша показала светло-розовым ногтем на горбатый горизонт, и Михалычу пришлось обернуться. — Тогда в нём дорогу временную проложили, а Ваня из армии домой сюда, в Верёшкино пешком шёл, не знал. Дорога неудобная получилась, по косой к этой вклинивалась. За деревьями вообще не просматривалась — машины прямо на тебя выскакивали… И водителям нервы ещё. Вот шофёр один не справился с управлением, сбил Ваню насмерть. Тот только наклонился на секунду, с сапогом у него что-то было… Крест там как раз на том месте. Трёх километров всего до дома не дошёл.

Снулое лицо кассирши менялось. На нём проявлялись нормальные чувства, пускай она как и прежде возила тряпкой.

Делилась она всей этой историей так, как делятся в беседах на кладбище, говоря о своём скорбном, прошлом и давно, тяжело отболевшем.

— Лет пятнадцать назад это было, — Кассирша всё разговаривалась и разговаривалась. — Уж скоро двадцать будет. Мы с Катей, сестрой моей, тогда в верёшкинском правлении колхоза работали. Она и Ваня одноклассники были. Катя влюблена в него была, письмо в армию ему хотела писать и признаться, да откладывала, боялась, думала всё. Замуж потом так и не вышла, уехала отсюда… А Ваня тут ходит. Не успокоился.

* * *

Мой дитятко, мой дитятко,

Былиночка скошоная,

Сокольчик сизокрыленькай,

Жених неназваной.

Не дошол, не долетел ко дому,

Не посидел на пиру-свадебке.

Замкнули воронешки дверьки небеснае

Перёд соколиком-дитяткой.

Замкнули дверьки, ключик да потеряли-выбросили

За ручейчик да говорливай,

За кусточок да частой,

За холмок да высокай.

Ты пойди-поищи ключ, дитятко,

Поищи-ка, состарайся, матерь послушой…

Найтись ли ключику тому,

Бог Господь одён лишь ведает.

Причитание матери по сыну (солдат, трагически погиб по дороге домой из армии), записанное фольклористом-любителем в Верёшкинском районе.

Невзирая на тяжёлую атмосферу похорон, на паре моментов плача женщины старшего поколения подходили и вполголоса, но настойчиво одёргивали: «Любань, не надо так!». На вопросы автора записи о причине этого, сердито поджав губы и помолчав, отвечали, что не знают. Нельзя, и всё тут.

* * *

Михалыч ворочался на спальном месте. Всю ночь не мог заснуть. Много думал.

Страшнее всего было проваливаться в тупое полузабытье. В состояние, когда ничего не происходит, когда твоя мысль похожа на заевшую строку плохой песни, на мыльный стоп-кадр видеопленки. Полусон, после которого просыпаешься с бьющимся невпопад сердцем. Вспомнив вдруг стёршееся из памяти, как в таком же тупом стрессе ты, ещё отрок Серёжа, перегонял «Жигуль» госпитализированного отца. Вечером в одиночку, первый раз севши за руль, от далёкой дачи до родного подъезда. Как после выяснилось, совершенно зря.

А щелчок медленного открывания пассажирской двери, запахи нестиранной солдатской одежды и канавы, тяжёлое дыхание простуженного на этом фоне не кажутся такими уж страшными. Если Ваня снова с шорохом сядет за столик в ногах Михалыча, Михалыч только подумает: ну наконец-то!..

Когда за лобовым стеклом в безоблачном небе стало по-настоящему светать, Михалыч решился.

Вылез, наскоро умылся из колонки с технической водой.

Взял с собой ножик, ведёрко, тряпки и кое-что ещё в пакетах. Закрыл фуру и пошёл по просёлочной дороге обратно…

Через час, когда солнце робко, но уже радостно сияло над мокрой дорогой, весь бурьян и молодая крапива на холмике с выправленным крестом были срезаны. Михалыч пожалел, что не взял перчатки и посему расцарапал руки, но не идти же взад. Имейся у него автоэмаль, он бы и почерневший крест покрасил. Многолетний мусор был собран в пакеты. Остались лишь букетики и веночки из трогательных, белых уже от старости самодельных бумажных цветов.

Перед крестом на общепитовской тарелочке лежали яйца, помидоры, огурцы, соль, не тронутые вчера Иваном.

Вчера бы Михалыч и прикоснуться к ним не смог, а сегодня свою долю съест спокойно.

На деревьях вокруг пронзительно каркала стая ворон, раздражённая присутствием Михалыча. Стая жила здесь, где был крест, и Михалыч, когда шёл сюда, так по ним и понял, что крест, невидимый ещё в ленте придорожного бурьяна, совсем близко…

Михалыч изучал цифры, выбитые на жестяной табличке с датами рождения и смерти. Табличка была порчена ржой, но число-месяц смерти сохранились. Надо же, вчера, выходит, годовщина случилась. Может, поэтому?..

Из середины креста, на керамическом овале, оттёртом от грязи Михалычем, глядел чуть вверх и вправо молодой парень в солдатской форме и фуражке, с ефрейторским погоном, с медалью на груди. Он счастливо улыбался — и словно не для парадной фотокарточки в пошлый армейский альбом.

Михалыч старался запомнить каждую-каждую из чёрточек лица на овале.

Как мало этот счастливый ефрейтор был похож на «дезентира», которого он довёз как раз досюда.

«Упокой, Господи, душу раба Твоего Ивана…» — всплыло у Михалыча вдруг.

Он снял кепку с головы, представив вдобавок три иконки, что висели у него над рулём.

Постоял ещё немного, надел назад кепку. Собрал своё и побрёл, не оглядываясь, на заправку к фуре.

* * *

…Иван остолбенело смотрел на мужика, появившегося середь дороги из ниоткуда.

Мужик был лет на пятнадцать-двадцать старше Ивана, выше на голову, здоровущий. С длинными усами по обе стороны рта, в футболке чёрного цвета, но спереди сплошь в картинках и с нерусскими иностранными буквами. В странных светло-голубых штанах и странных высоких ботинках.

В своих больших ладонях мужик комкал кепку, какие в Верёшкино носят городские дети.

Мужик надел эту кепку детского фасона, мазнув взглядом по стоящему невдалеке Ивану, поднял с дороги ведро и сумки из странной тонкой материи, а после…

Пропал, исчез!..

Ни мужика, ни ведра, ни странных сумок его. Дорога была абсолютно пуста… Но был же мужик, был! Не приснился ведь!

Иван не успел особо-то это и додумать, как его левое ухо заложило от рёва и свиста двигателя. От неожиданности Иван зайцем отскочил к канаве, не удержался и даже скользнул по вязкому склону проблемным сапогом.

Метрах в шести перед Иваном — с новой дороги, которую, оказывается, проложили вдоль пролеска этой наискось — буквально выпрыгнул грузовик. На полной скорости, требовалось преодолеть глубокую колею… В кузове при приземлении недовольно звякнуло. Видимо, железные трубы.

«Да, ЗиЛ, — Иван тут улыбнулся, — угадал!..»

Грузовик остановился, пыхтя выхлопами, моргая задниками и собирая силы на следующий полумарафон.

— Эй, служивый! — выкрикнул водитель, свесившись из кабины. Сверкуче-синей, как кусочек неба, что виднелся за её лобовым стеклом. — Садись, до дому подброшу!

Иван, улыбаясь чему-то всё шире и шире, сорвался со всех ног с места. Побежал к пассажирской двери, придерживая на груди обеими руками лямку рюкзака.

Через полминуты ЗиЛок, родив облако сизых газов, тронул навстречу по-дневному яркому, белому-белому свету.