У зимнего престола

В небе было ни облачка — только свежая и ясная голубизна, уходящая высоко-высоко. Воздух, кристально-чистый, был напоен покоем нежного утра на исходе лета.

Солнечный луч, пробившийся меж занавесок, упал прямо на стоящий на краю трельяжа хрустальный флакон с новыми, невероятно дорогими духами «Слёзы Феникса». Искрящиеся солнечные зайчики брызнули во все стороны, разлетаясь по стенам сотнями крохотных радуг. В этих ярких бликах стали видны пляшущие в воздухе золотистые пылинки.

— Безобразие! — холодный и острый, как стекло, голос эйры Эвелетты разрезал утреннюю тишину. Она не кричала. Она возвещала с высокомерно поднятой головой. — Пыль. В моём будуаре. Ты что, Лили, думала, я не замечу?

Горничная средних лет в мышино-сером платье, едва дыша, рванулась вытирать трельяж краем своего белого полотняного передника.

— Простите, госпожа, простите… Я…

— Молчи. Ты мне портишь воздух. От тебя пахнет половой тряпкой. Отойди.

Лили отпрыгнула, как ошпаренная. Эвелетта даже не повернула головы. Её внимание уже переключилось на собственное отражение в зеркале. На уложенные в сложную высокую причёску белокурые волосы. На фарфоровую кожу. Подведённые по последней моде чёрной краской фиалковые глаза. Эвелетта прищурилась. Сегодня взгляд казался ей недостаточно яркими.

— Эмилин! — позвала она, не отрывая взгляда от зеркала.

Стоявшая у стены златовласая девочка, невысокая и худая, вздрогнула и сделала шаг вперёд, зажав в руках тяжёлую лаковую шкатулку из чёрного дерева.

— Я… Я принесла, сестрица. Мамины броши, ты просила посмотреть…

— Подойди.

Эмилин боязливо приблизилась к старшей сестре и открыла шкатулку. Внутри, на чёрном бархате, лежали фамильные украшения.

Эвелетта лениво провела по ним пальцем и выудила одну — серебряную брошь в виде изогнутой виноградной лозы с сапфирами-ягодами. Тёмно-синие камни вспыхнули гранями в солнечном свете, и Эвелетта довольно улыбнулась.

— Эту я надену на приём в будущем сезоне. Остальное — безвкусица. Забирай.

— Но… Нянюшка говорила, что их нужно беречь для… — начала было Эмилин.

— Нянюшка? С каких это пор нянюшка распоряжается фамильными украшниями Лоренци? — Эвелетта медленно повернула к ней голову. Холодный взгляд обжигал, словно лёд. — Ты тут самая умная, Эми? Или считаешь, что тебе больше пойдёт? С такими-то волосами цвета грязной соломы и ушами торчком?

Эмилин покраснела, яркие голубые глаза её налились слезами. Девочка сжала шкатулку и, не проронив больше ни слова, выбежала прочь. Эвелетта с прищуром глядела ей вслед. Сестрёнка и правда была чуть лопоуха, но вот её волосы…

«Волосы у неё очень красивые», — завистливо подумала Эвелетта и неосознанно надула губы. Ей самой, от природы черноволосой, приходилось идти на немыслимые ухищрения, чтобы добиться нынешнего цвета волос. Порошок для отбеливания ей по специальному заказу привозили из самого Тхалаала, и стоило он столько, что на эту сумму могла бы целый год жить крестьянская семья. Но красота того стоила. Её волосы были не золотыми и не грязно-жёлтыми: они переливались холодным платиновым цветом. Наследница дома Лоренци гордилась своей шикарной шевелюрой, которая была для многих дам предметом острой зависти.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите! — буркнула Эвелетта, уже примеряя брошь к складкам пеньюара.

Вошел главный лакей, старый Севастьян, служивший ещё её деду. Это был человек настолько почтенного возраста, что казался ровесником самого особняка. Высокий, сухопарый, одетый в свой древний, но идеально выглаженный фрак, он почтительно держал на бархатной подушке сложенный лист бумаги с оттиском печатки на сургуче.

Эвелетта, не глядя, взяла бумагу. Это был счёт от столичного ювелира, мелкого вайра, безземельного и самого по себе низначительного, как блоха, но прославившегося за счёт своего непревзойдённого мастерства. Взгляд Эвелетты лениво скользнул по цифрам. Стоимость нового ожерелья из лунных жемчугов заставила бы побледнеть кого угодно. Она не дрогнула.

— Передай отцу, — сказала она, бросая счёт на туалетный столик, прямо в пудру, — что я ожидаю этих жемчугов к пятнице. Иначе мне будет нечего надеть на бал у Кровного лорда Срединных земель. Он же не хочет, чтобы его дочь была посмешищем?

Севастьян молча поклонился и вышел, оставив на лице невозмутимую маску безупречной почтительности. Его спина, когда он выходил, была неестественно прямой.

Эвелетта снова повернулась к зеркалу. Поймала в нём отражение Лили, которая всё ещё стояла в углу, пытаясь стать невидимой.

— Чего ты застыла, как истукан? Ленту! Сиреневую! И чтобы через пять минут экипаж был готов. Я еду в город — мне нужно новое платье под эти жемчуга.

Она самодовольно улыбнулась своему отражению. Оно улыбнулось ей в ответ — красивое, холодное, безупречное. Единственное существо в этом мире, чьё мнение её хоть сколько-нибудь интересовало.

За окном рдели розы Цветущей Долины. Их аромат был сладок и приторен. Как и вся её жизнь.

***

Бальный зал Кровного лорда Срединных земель не просто сиял — он дышал роскошью. Гигантские зеркала в позолоченных рамах множили свет тысяч восковых свечей, подвешенных к потолку гроздьями хрустальных виноградных лоз. Воздух был густ и сладок от аромата горячего воска, заморских цветов в кадках и тончайших духов. Под высокими сводами, расписанными фресками битв и охот, плыла музыка — сложная и прихотливая мелодия, сотканная из переплетения лютен, флейт и серебряных колокольчиков. Музыканты, одетые в ливреи цвета осенней листвы, сидели на резном балконе, их лица были сосредоточены и чуть отрешены.

Сегодня на балу Теодана Веста, молодого Кровного лорда Срединных земель собрались многие представители знати: от высокомерных лордов до скромных вайров, от зажиточных сейров до невозмутимых лигариев. Лорд Вест сиял: это было первое мероприятие, что он устраивал лично. Один из лучших друзей Примогенита Анастаса, он лишь недавно заменил своего отца, лорда Оруфа Веста.

Паркет, натёртый до зеркального блеска, отражал мелькание ног и шлейфов. Кавалеры в узких камзолах, расшитых цветами их домов, кружили дам — живые букеты в шелках, бархате и кружевах. Цвета платьев соперничали с витражами в высоких окнах: алое, изумрудное, шафрановое, лазурное. Был слышен шепот, сдержанный смех, лёгкий, как шелест крыльев мотылька, звон хрустальных бокалов, которые слуги в белых перчатках разносили на серебряных подносах.

В самом центре этого великолепия, словно бриллиант в идеальной оправе, парила Эвелетта Лоренци. Её платье — из столичной парчи оттенка лунного света — было шедевром. Сотни крошечных хрустальных бусин, нашитых на подол платья, ловили каждый блик и рассыпали их вокруг, создавая вокруг неё ореол сияния. Лунные жемчуга на её шее были холодными и тяжёлыми, платиновые волосы, уложенные в сложную башню из локонов и жемчужных сеток, казались нимбом. Она ловила восхищённые взгляды, лёгкие кивки знакомых, и каждый такой знак внимания был для неё слаще любого вина. Это был её мир, её стихия. Она правила здесь, как владычица, и каждый шаг, каждое движение её веера было частью этого безупречного, отточенного спектакля.

Пока не открылись высокие двери в конце зала, и не вошло посольство из Каэль-Нора.

Музыка не смолкла, но как будто дрогнула, наткнувшись на невидимую стену. Всё внимание, всё сияние зала неудержимо устремилось к новым гостям. А в центре их, как звезда среди менее ярких спутников, сверкала принцесса Оуливейрн.

Она была иной. Совершенно иной. Её красота не льстила и не просила восхищения — она утверждала себя. Тёмно-синие, цвета штормовой ночи волосы были заплетены не в изящные локоны, а в две толстые косы, перехваченные тонкими серебряными цепочками. Одета она была не в платье, а в сложный многослойный сине-голубой наряд из незнакомых, непривычных глазу тканей, а обувью служили не атласные туфельки, а мягкие сапожки на плоской подошве. Меж ключиц принцессы лежал маленький сапфир, в глубине которого, казалось, плескалось горное озеро. Она шла легко, её осанка была прямой, как доска, без привычного для здешних дам томного изгиба поясницы. И глаза Оуливейрн, чёрные и раскосые, медленно скользили по залу, оценивая присутствующих. В них не было ни робости, ни подобострастия. Было спокойное, почти отстранённое любопытство. Она была во вражьем стане, среди знати Примората, который вёл вялутекущую, но кровопролитную войну на границах с Каэль-Нором уже два года. Но она ни капли не боялась.

Эвелетту будто отодвинули на второй план. Комплименты, адресованные ей, стали звучать как-то вполуха. Её остроту о слишком громкой сопернице едва заметили. Вся вселенная, ещё минуту назад вращавшаяся вокруг неё, теперь сгрудилась вокруг этой маленькой варварской принцессы и её свиты. Эвелетта видела, как Кровный лорд Западных равнин Маркус Торн лично подошёл к Оуливейрн, как наклонил голову, слушая её. Видела, как сын лорда эйр Кодальон Торн, чьё внимание она безуспешно пыталась привлечь весь вечер, немедленно направился к ней и пригласил на танец. Принцесса же высокомерно покачала головой, отказывая. Это оскорбление… Было бы, будь на месте Оуливейрн местная дама. Дикарке же подобное было простительно.

«Да она наверняка и понятия не имеет о том, как танцевать», — с презрением подумала Эвелетта и сморщила нос. — «От неё воняет звериными шкурами».

Жар зависти, густой, удушливый, как смог, поднялся у Эвелетты от живота к самому горлу. Её пальцы сжали перламутровую ручку веера так, что костяные пластинки затрещали. Это было несправедливо. Эта… эта горная коза в своём странном платье крадёт её вечер. Её триумф. Её право быть самой ослепительной. Её игнорировали. Её не замечали. Для этой принцессы она была пустым местом, ещё одной куклой в толпе кукол.

Она пыталась отвлечься. Завела пустой разговор с молодым вайром из соседнего удела, но её взгляд сам, предательски, цеплялся за синее пятно, кружащееся в центре зала в такт музыке. И каждый раз она видела одно и то же: равнодушие. Взгляд Оуливейрн скользил по ней, не задерживаясь, без тени интереса или сравнения. Она не была для неё ни соперницей, ни достойным противником. Эвелетта Лоренци была для неё ничем.

Танец закончился. Музыка сменилась на более плавную, томную. Принцесса, вежливо улыбаясь чему-то, сказанному Кодальоном, кивнула и направилась к арочному выходу в ночной сад — вероятно, чтобы освежиться. Их пути должны были пересечься в узком проходе между группой смеющихся придворных и массивной мраморной колонной, увитой резными каменными листьями.

И когда необычные ткани чужеземного наряда вновь проплыли в сантиметре от её собственного серебряного шитья, что-то в Эвелетте сорвалось с крючка. Вся накопившаяся за вечер обида, вся ярость от несправедливости, вся детская, необузданная злоба от того, что её игнорируют, выплеснулась наружу единым, ослепляющим импульсом. Мыслей не было. Была только белая, жгучая потребность дать отпор, ударить, заставить заметить.

Её рука, всё ещё сжимавшая хрустальный бокал с недопитым тяжёлым, тёмно-рубиновым вином, рванулась вперёд — не как расчётливый жест мести, а как неловкое, судорожное движение отторжения, будто она отшатывалась от чего-то омерзительного. Бокал выскользнул из пальцев, опрокинулся.

Всё произошло почти беззвучно. Лишь глухой, сочный плюх разливаемой жидкости да лёгкий звон стекла о паркет. Но этого хватило.

Рубиновая волна хлестнула прямо по груди принцессы, с отвратительной быстротой растекаясь по ткани, превращая благородный синий в грязное, багрово-лиловое месиво. Капли, сверкая, покатились по многослойным юбкам.

Время замерло. Музыка всё ещё играла, но никто её больше не слышал. Шёпот, смех, звон бокалов — всё стихло. Казалось, даже свечи перестали мерцать.

Эвелетта застыла. На её лице было написано не злорадство, а ошеломлённое, почти глупое удивление от содеянного. Она будто проснулась посреди страшного сна и не сразу поняла, что это реальность. Но было поздно. Все уже видели. Все смотрели.

Принцесса Оуливейрн замерла неподвижно, будто окаменев, и лишь бессильно подняла руки, пока с широких рукавов капало вино. В её чёрных глазах читался неподдельный шок — и физическая брезгливость. Её свита, пара суровых горцев в расшитых кожанных куртках, ахнула и сделала шаг вперёд, руки инстинктивно потянулись к эфесам отсутствующего ныне оружия.

— Ой! — вырвалось у Эвелетты высоким, истеричным голоском, нарушая тишину. И в её тоне не было ни грамма раскаяния — только паническая, вздорная, детская защита. — Ну что вы стоите на дороге! Я же… я же не виновата! Вы сами толкнули меня! Смотрите, куда идёте!

Это была наглая, очевидная, глупая ложь. И она её произнесла, высоко задрав подбородок, с вызовом глядя на принцессу сквозь внезапно навернувшиеся слёзы ярости и страха. В её голове, захлёстываемой паникой, стучала одна примитивная, успокаивающая мысль: папа. Папа всё уладит.

«Папа всегда всё улаживает. Она просто какая-то варварская принцесса, а я — дочь сейра Мерлана Лоренци. Мне можно. Мне ВСЁ можно».

Оуливейрн медленно, с ледяным, нечеловеческим достоинством подняла на неё глаза. В них не было и следа слёз, паники или даже горячего гнева. Там была неизмеримая, бездонная пустота презрения, холоднее самых высоких гор её родины. Она не удостоила Эвелетту ни словом, ни взглядом-упреком. Она обернулась к Теодану Весту, чьё лицо из вежливо-приветливого превратилось в маску смертельной бледности, полную ужаса.

— Кажется, — сказала принцесса тихим, но абсолютно чётким голосом, который в этой тишине прозвучал громче любого крика, — наши переговоры закончены ещё прежде, чем начались.

Она слегка, едва заметно кивнула, развернулась и, не обращая внимания на чудовищное пятно, пошла прочь, увлекая за собой свиту и похоронив все надежды на союз, мир и выгоду. За ней повисла гробовая тишина, а затем зал взорвался голосами.

Эвелетта стояла, сжимая в потных пальцах веер. Только теперь, сквозь туман эмоций, до неё начало медленно доходить. Не масштаб дипломатической катастрофы — нет, этого её ум ещё не мог охватить. До неё дошёл взгляд отца.

Сейр Мерлан Лоренци стоял у колонны напротив. Он не рвался к ней, не пытался её защитить. Он просто смотрел. И в его голубых глазах, всегда таких тёплых, таких снисходительных к её шалостям, не было теперь ни любви, ни готовности всё уладить. Там было что-то новое, страшное и незнакомое: крах. Полное, окончательное крушение всех его надежд, всей его веры, всего, что он строил для своего дома и для неё.

И только тогда, в эту самую секунду, сквозь барьер собственного эгоизма, Эвелетту впервые за всю её жизнь кольнул пока ещё совсем крошечный, но невероятно острый шип настоящего страха. Страха перед тем, что правила, по которым она жила, только что были отменены. Но было уже поздно. Искра упала. И пороховая бочка, которой оказалась судьба целого дома, уже была обречена на взрыв.