Убийство священных оленей

Сказывают, что в прежние времена снега и льда в Гренландии не было, а был весь остров покрыт лугами сочной травы цвета чистого изумруда.

И те луга давали корм стадам благородных оленей. Были те олени жирны, высоки, крутороги, да крутобоки. Были они больше нынешних оленей раз в пять, ибо гренландские травы питали их чистой силой. И были олени яростны и свободны, покрывали их стада весь остров, как покрывают облака зимние небеса.

Скрелинги охотились на тех оленей, но приручать их не умели. Не знали они, что можно приручить оленя, как приручаешь пса или женщину.

Но вот приплыли в Гренландию викинги, сыновья и родичи Эрика Торвальдсона, все мужи достойные, чьи души были подобны мечам, а тела — щитам. И пришёлся Зелёный остров по нраву родичам Торвальдсона, и осели они в Гренландии.

И были скрелинги изгнаны в самые далекие и холодные уголки Изумрудного Острова, а внуки Торвальдсона заняли лучшие луга и покорили оленей, кого смогли, и произошло это так.

Тут надо сказать, что случилось записанное в давние времена, сыны и дочери морей не знали тогда Господа нашего Христа и веровали в старых богов, которых их деды почитали. И мир в те давние времена был живым — и всё в этом мире говорило и имело душу. И владели тогда речью и сельди, и акулы, и орлы, и олени, и даже травы, и даже сам океан иногда говорил, но редко и по делу. Ибо молчалив океан, таков его характер!

Так что отправились сыны и внуки Эрика Рыжебородого к оленям, да и сказали носящим острые рога:

— Зачем живёте вольно? Разве счастливы вы?

И ответили вожаки стад, крупные самцы, каждый размером с волосатого слона, что раньше, еще во времена, когда Один бродил по свету, населяли землю:

— Несчастливы мы, человек, родич Эрика. Ибо трава на лугу вкусна, да опасностей много. И чумка нас может покосить, и умирают братья из стада от неё. И скрелинги на нас охотятся, рвут нас собаками. Да и с другими стадами враждуем, и гибнут многие во время брачных поединков. Да и голод случается, когда зимы бывают холодными, и умирает тогда трава, и стынет кровь в жилах! Так что жизнь наша полна опасностей, смерть ходит за каждым по пятам! Но волю свою любим.

Такие речи повели самцы-вожаки, но говоривший с ними Потомок Эрика и сам имел язык острый, ибо мёд поэзии пил и скальдического искусства был не чужд. Так что переспорить мог самого Локи. Куда уж против Внука Эрика оленю, даже вожаку!

И молвил конунгам стада Потомок Эрика:

— Опасностей много, правду говоришь. И причина этих опасностей одна — ваша воля. Ибо за вашу вольность вас и болезнь карает, и глад терзает, и скрелинги вас псами рвут. И молодняк ваш друг дружку на брачных поединках до смерти убивает, потому что нет над вами человека. Но как только над вами муж властителем воссядет — уйдут все ваши беды, благородные носители рогов! Ибо от чумки будем вас лечить — есть у нас женщины мудрые, что зовутся гидьями, умеют все болезни лечить — и человечьи, и оленьи. И спасут вас они от заразы.

От скрелингов вас тем более защитим. Любой скрелинг, кто на моё стадо нападёт — умерщвлен будет, со всеми домочадцами и псами своими, без всякой жалости! Ибо покушающийся на моё — сам не лучше пса. И молодняку вашему терзать друг друга до смерти во время брачных поединков не дадим. Будем за этими поединками надзирать, да особо ярых бойцов разнимать. И будет у вас травы вдоволь, и защита человека вас от любой беды уберёжет. Покоритесь же нам, гордые властители стад! И не познаете беды отныне вовек.

И задумались на это остророгие оленьи вожаки, и долго хранили молчание, а потом совещались еще три ночи, и лишь потом спросили:

— Что же мы должны будем отдать тебе за защиту, человек? Ибо известно нам, что ничего не дают в этом мире под небом просто так. И даже богам за защиту требы приносят. А человек — жаднее и хитрее любого бога. Чего ты хочешь от нас, Внук Эрика?

Внук Эрика же на это выпил еще чашу мёда поэзии, и сделав таким образом свои речи столь же сладостными, как мёд, ответил:

— Скажу вам честно, вожаки, как сказал бы собственному отцу. Хочу от вас немногое — буду я забивать из вашего стада десяток голов в год, для кормления моих родичей. Да еще трёх самцов в жертву богам, на Йоль, раз в год, когда сердце зимы настанет. В голодный же год буду брать двадцать голов от каждого вашего стада, не более того. И за эти жертвы — возьму вас под защиту! Решайтесь же, мудрые звери. Ибо со мной будете знать точно, сколько из вас умрёт каждый год. Без меня же волю свою сохраните, но жить будете в постоянном страхе. А на раздумья вам даю время, пока горит эта головня!

И головня в руках Родича Эрика, мужа сладкоречивого, быстро сгорела. И было принято решение. Часть оленей с Внуком Рыжебородого согласилась и подписала с ним договор, кровью оленьей и человечьей омытый, священными рунами на камне начертанный.

И был после этого пир, и длился пир всю осень, и был один олень тут же зарезан Потомком Рыжебородого, во исполнение соглашения. И печалились олени, глядя, как режут люди их соратника. Да поделать ничего не могли — ибо в природе оленей, что можно их резать прямо посреди стада, и не волнуются остальные, когда при них товарищ гибнет. Об этой природе оленей даже скрелинги знают.

И стали стада принадлежать людям, а люди владели ими полновластно, да древние договоры соблюдали.

Иные же вожаки от сделки с людьми отказались, да ушли подальше на Север Острова, в места, где рыщут голодные карлики, да тролли.

И стали одни олени сытыми, а другие тощими и голодными, зато свободными. А потомки Эрика скоро стали стада множить, ибо хорошо множатся олени, когда защищены. И стало у потомков Эрика этих оленей больше, чем мха на старом руническом камне.

А скрелинги совсем обеднели и терпели поражение за поражением, ибо были теперь у викингов олени, и мясо, и молоко, и кровь для священного напитка, и шкуры, и рога, которые можно резать на амулеты, и панты оленьи, что мужскую силу укрепляют, и многие богатства.

***

Так минуло три тысячи лет, и все три тысячи лет люди и олени жили вместе, и олени получали от сынов Одина корм в голодные годы и защиту, а люди получали от поедателей трав мясо, молоко и шкуры, а еще ездили в запряженных оленями санях по всей Гренландии каждую десятую зиму, когда выпадал снег.

И разрослись стада, и разжирели, и стало их много, как чаек на берегу. Вот только измельчали олени — ибо раньше в брачных поединках выживали лишь крупные самцы, теперь же по руническому договору люди смертельных поединков не допускали. Так что даже слабые допускались покрывать самок, оттого и измельчало потомство оленье, и разжирело, и изнежилось, и рога их уменьшились, и благородство забылось.

Пришла же лютая зима, предреченная пророками и вельвами.

И в той зиме наступил глад, а потом и чума пришла. Говорят, ту чуму специально в поселения викингов пустили скрелинги, чтобы погубить сынов и дочерей моря.

И жил той зимой в Вестрибиггсе, на западе Зелёного Острова, ярл по имени Валди Невысокий. Сыновей у Невысокого было десять, дочерей незамужних — двадцать, замужних — тридцать, братьев — пятнадцать, а дядьев столько, что их никто и не считал. И был Валди богат, и оленьи стада его простирались до самого горизонта, и нельзя было обойти его стадо ни за день, ни за два.

Тут надо сказать, что олень у гренландцев был зверем священным, согласно древнему руническому договору, который Внук Эрика своей кровью заверил. Помнили люди этот договор с вожаками стад, и оленей без нужды не убивали. Лишь брали с одного стада десяток самцов в год, да еще трёх на требу богам, как в свое время Потомок Эрика и договорился. А оленят и олених совсем не трогали, ибо не касалась их Руническая Запись.

И тот священный порядок тысячелетиями соблюдался.

Вот только олени всё жирели от сочных трав и защиты человеческой, и по мере обрастания жиром древний завет забывали. А если олень завет забыл — то зачем же человеку его соблюдать? Человек существо хитрое, самим Локи наученное. Человек своей выгоды не упустит.

Еще отец Валди Невысокого, а звали его Борсис Пьяный, говорят, оленят из стада таскал. И каждый год на двух оленей больше положенного резал. Олени-то считать не умеют, вот Борсис их и обманывал.

Но помер Борсис, пива перепил на свадьбе дочери, и сердце его остановилось. Сказывают, что забродило его сердце, настолько было пивом пропитано. А уж Валди Невысокий, молодой ярл и сын пьяного покойника, своего тем более не упускал. Каждый год в нарушение договора пять оленей сверх меры забивал, а уж оленят так вообще на каждый праздник кушал. Родни-то у Валди было немерено, и слуг, и нидлингов-рабов, и собак. И все кушать хотели.

И стало стадо редеть, а потом зима пришла, да не одна, а с чумой-сестрой, что скрелинги викингам привезли.

И воссел тогда Валди Невысокий в своем каменном чертоге, и поднесли ему кубок мёда крепкого. И думал Валди, глядя, как люди и олени мрут, и мысли его были крепки, как тридцатилетний мёд, в землю закопанный.

И понял Валди Невысокий, что немногие доживут до весны. А коль не доживут — придёт другой ярл, молодой, красивый, с горячей кровью. И вызовет Валди на поединок, а Валди на том поединке убьют, как убивают старого оленя или хромого волка.

И стал Валди тогда мрачнее ётунов из Нифльхейма. И грызли его мысли, как мышь грызёт пшено в амбаре.

И прибежал в этот момент к Валди гонец с побережья, и кричал:

— Корабль! Корабль! Вести!

И Валди рёк гонцу, чтобы тот вести ему доставил незамедлительно. Но гонец был так взволнован, что едва мог говорить. Стучали его зубы, как у юноши перед первой битвой.

Видать, были те вести важные.

И когда выпил гонец меру мёда, заел вяленым оленем, лишь тогда смог унять сердце и рассказать:

— Корабль приплыл от готов, от родичей Нормандских. В Нормандии беда. Чума там началась коровья и козлиная, и все козлы и коровы пали от той чумы. И свиней болезнь не пощадила, по всему скоту прошлась. Так что остались нормандцы без сосисок и колбас. А нормандец без этого жить не может, как не может жить корабел без моря. Для нормандца сосиска — милее собственной жены. И пихает он жадно целыми днями колбасы и сосиски в свой живот. А животы у нормандцев огромные, по пятьдесят колбас в день они съедают. Так что беда в Нормандии, благородный ярл. Гибнут родичи без колбас и сосисок, вся Нормандия на грани смерти. Уже колбасно-сосисочные войны начались, за последних живых свиней целые армии сражаются! Пришельцы с корабля говорят — сами видели!

Валди Невысокий рассмеялся со своего высокого места, услыхав такие речи. Было ему это все чудно, ибо что такое свинья, козёл и корова в Гренландии знали, а вот что такое сосиски и колбасы — совсем не ведали. Не понимал Валди, почему нормандцы так переживают.

— Зови мореходов, друг, — приказал Валди гонцу, — Будем с ними совет держать.

И привели к Валди безбородых заморских мореходов, на баб похожих. И напоил их Валди, и накормил, да стал у них выспрашивать — не хотят ли мореходы у него оленины купить, да в Нормандии по тройной цене продать.

А мореходы на эти слова сильно удивились:

— По тройной? Уж не пьян ли ты, благородный хозяин дома? Странно слышать такие речи от разумного мужа. Ибо в Нормандии теперь так мало скота из-за чумы осталось, что мясо продается не по тройной цене, а по десятерной. И если дашь нам мясо — озолотишься и станешь богаче самого Римского ярла. Вот только есть одна загвоздка, благородный властитель. Просто мясо в Нормандии не едят. Нужно сосиски и колбасы делать. И продать их нужно быстро. И как можно больше. Чума-то уже к концу подходит, уходит мор. Так что скоро снова начнут коровы и свиньи плодиться. Так что давай нам, ярл, оленьих колбас и сосисок. И не завтра, и не на полнолуние, а прямо сегодня! И станем мы с тобой богачами, будем все в золоте ходить, а наши жены — в серебре.

Услышав такие речи, Валди Невысокий призадумался пуще прежнего и брови нахмурил:

— Оленей-то забить можно. Вот только как я тебе колбасы и сосиски сделаю? У меня в Гренландии такого не едят и крутить ваши колбасы не умеют.

Растерялся тогда мореход, помрачнело чело его, но быстро нашёлся:

— А я тебе машину привезу, ярл. Железную. У нас в Нормандии такие машины колбасы с сосисками и производят. А чтобы нам с тобой деньги не потерять — я сейчас же в путь отправлюсь! Обернусь через три дня. С машиной. А ты пока что своих оленей подготовь. Через три дня всех их сгонишь в машину, прямо живыми — а машина сама из них сосиски и колбасы сделает! И будем мы с тобой богаче Папы Римского и конунга Полоцкого.

Задумался Валди, и боролись в его сердце жадность с разумом.

— Так я это... кхе-кхе... Не могу я всех оленей разом забить, — жалобно рёк Валди, — Голод же тогда наступит.

— Да какой голод, мой друг? — воскликнул мореход, — Я же у тебя колбасы с сосисками заберу, а еще через три дня тебе полный корабль золота привезу! Где это видано, чтобы муж, владеющий кораблём золота, голодал?

И еще задумался Валди. А потом затрепетало его сердце от жадности и жажды золота так громко, что снаружи аж собаки залаяли. И бросился Валди к мореходу, и своего друга в уста расцеловал, и в живот тоже:

— Согласен я, мореход. Воистину, твои вести — благие вести. Готов я с тобой всё делить, как с братом!

И выпили Валди Невысокий и мореход вина с кровью, и расцеловались, и породнились, и женил тут же Валди морехода на своей самой красивой дочке.

И тут же мореход назад в Нормандию поплыл, за колбасно-сосисочной машиной, а Валди позвал к себе своих собак, стороживших его стада.

И были тебе те гренландские собаки больше похожи на волков, чем на собак. Каждая была размером с взрослого лося, а нравом — с медведя. И были собаки мохнаты, как соболя, а клыки у них были львиные. С каждого клыка слюна капала, а у каждой из собак было в подчинении по своре псов помельче, вместе с которой они стада и сторожили. Лютыми были те собаки, да злыми. А вот в их верности Валди уверен не был. Так что молвил ярл своим трём псам:

— Кхе-кхе... В общем так, друзья. Через три дня мне заморский мореход привезёт колбасно-сосичную машину. И наша задача — загнать в эту машину оленей, да побольше! Чем больше оленей загоним — тем больше золота получим! Ваши соображения? Сумеете такое провернуть?

Собаки на такое призадумались, морды у всех трёх еще лютее стали, слюни с клыков весенними водопадами закапали.

Первой ярлу ответила собака Эфэсбия, псина черная и злая, но с глазами умными:

— Ты что, хозяин, всех оленей что ли хочешь на колбасу пустить? А жрать мы сами что будем? Я, признаться, оленьи потрошка люблю. Кровь люблю лакать свежую, она мне что молоко. А твоё золото я и переварить-то не сумею. Неразумно это, хозяин. Нельзя нам всех оленей сразу убивать!

Призадумался на это Валди, но потом кивнул, да Эфесбию по холке потрепал:

— Верно говоришь, моё мохнатое золото. Речи твои разумны. Пожалуй и правда, всех убивать не будем. Вот что я решил — отправим на колбасу самцов. А оленят и олених оставим. Во-первых, сами их будем кушать, у оленят мясо нежнее. Да и охранять их проще, меньше собак понадобится. Так что не страшно будет, если кто-то из ваших слуг-псин от голода сдохнет. Справимся с охраной и малыми силами! Ну и во-вторых, приведем потом себе в стадо самцов с востока острова, у местных ярлов купим. И те самцы наших олених заново осеменят, заместо тех оленей, которых мы на колбасу пустим, так и стадо восстановится. Так что я решение принял. Олених и оленят не трогаем. Теперь довольна?

— Не-до-воль-на, — пролаяла Эфесбия, да так люто, что у Валди Невыского остатки волос на голове зашевелились, — По двум причинам. Во-первых, оленихи и оленята без самцов выть начнут. Кто их будет успокаивать? Уж явно не ты, ярл. Вся работа на мне будет, а я к нежностям не привыкшая. У меня даже если щенки скулят — так я и то им глотки перегрызаю! Не люблю я такое, ярл... Ну и второе — главное. У тебя, ярл, родичей сколько?

— Что? — растерялся Валди, — Сколько родичей? Причём тут это? Родичей у меня много, во всем Вестрибиггсе человек сто свободных мужей наберётся.

— Ну вот, — ответила Эфесбия, — Человек сто. Да еще сто псов. А в стаде у нас самцов-оленей тысяча. И у всех рога имеются. Ты когда-нибудь видел, хозяин, как олени человека топчут? Они это могут. Как узнают олени, что ты их всех к смерти приговорил — так вспомнят про древние договоры с людьми. И бросятся на нас. И растопчут заживо, а кого и на рога наденут. А мне рог в боку ни к чему, повелитель. Мне и без него хорошо живётся. Так что глуп твой план. Откажись от него, властитель лугов, пока не поздно!

На такое Валди обиделся, в ярость пришёл бешеную, да кубком с мёдом прямо Эфесбии в морду и швырнул:

— Ах ты, глупая псина! Как смеешь ты перечить мне, человеку? Где это видано, чтобы собака поучала хозяина? Ну вот что, блохастая... На первый раз прощаю. Но речи твои я услышал. Так что ты сделаешь так, чтобы олени не знали, что их всех на колбасу пустят. Убеди их, что пустят не всех, а самых слабых и никчемных. И что стаду от этого только лучше станет! И про древний договор олени тоже пусть забудут. Я им приказываю забыть, такова моя воля! Не было никакого древнего договора. Олени — вовсе не звери, а мясо. Вот пусть и ведут себя, как мясу положено.

А чтобы они всем стадом не напали — ты посей среди самцов вражду. Пусть безрогие ненавидят рогатых, пусть черные олени ненавидят пятнистых, а крупные — мелких, а мелкие — крупных. Тогда не смогут они в стадо собраться, и напасть тоже не смогут. И все провернем, как надо, и будем в золоте купаться. Пусть каждый из оленей думает, что на колбасу другого отправят, а он живой останется. И только выиграет — ему же после смерти друзей больше самок и травы достанется.

Вот это всё оленям растолкуй, да смотри всё сделай гладко, псина. Чтобы оленям казалось, что это их собственные мысли. Теперь действуй. Докажи мне, что не зря свои кости и потроха жрёшь, а то сама в колбасную машину отправишься! И накормлю я тогда нормандцев собачьей колбасой. Еще у кого вопросы есть?

Заскулила Эфесбия, жалобно хвостом завиляла, но другая собака Сислибия посмелее оказалась и пролаяла:

— Хозяин, мой повелитель, смысл жизни моей! Ты меня знаешь, я тебе служу верно...

Валди Невысокий на это нахмурился, потом на пол плюнул:

— Болтаешь ты много, Сислибия. Вот этого не люблю. А в верности твоей не сомневаюсь. Хочешь говорить — говори.

И сказала тогда Сислибия:

— С оленями у нас древний договор. Что десяток от стада в год берём, а еще трёх оленей на тризну богам. И ни оленем больше. И ни разу этот договор за много тысяч лет не нарушался. Олень животное священное — рунным камнем, на котором договор с вожаками изложен, защищенное. Беду ты задумал, ярл, клятвопреступление...

— Что? ЧТО?

Тут Валди Невысокий совсем из себя вышел, и пар из его ушей повалил. Схватил он свой хлыст, свинцом утяжеленный, да и перебил Сислибии все лапы. И взвыла Сислибия не своим голосом, да ничего сказать уже не смогла от боли.

— Унесите эту суку! — потребовал Валди, указав на Сислибию, — Будет теперь мне без лап служить. Кроме того, так даже надежнее — без лап не убежит. А кто еще мне перечить вздумает — с того шкуру сниму заживо. Пошли вон, псы!

И псы пошли вон, Эфесбия раненую Сислибию утащила, и обе собаки скулили.

А третья собака Эмведея — так та ничего не сказала. Она вообще с хозяином никогда не говорила, тем более не спорила. Только глаза у неё были всегда грустные, трудно жилось Эмведее. Били её все время, да и щенятам её жилось не лучше, чем оленям, плохо их кормили, аж траву приходилось жрать. И завидовала Эмведея собакам ярлов-соседей, да поделать ничего не могла. Уж больно Валди Невысокий её забил и запугал. А вся охрана оленей тем временем на ней была, так что чуяла Эмведея, что не миновать теперь беды.