Уборщица

Домик был загляденье, каких в здешних глухих краях не вдруг и сыщешь. Крыша гонтовая, хотя уже сто лет, как никто гонтом дома не кроет. А этот не только не погнил, но даже клочка мха на дощечках не сыщешь. Стены, как принято в этих местах, бревенчатые, и на брёвнах нет вагонки. Светлая сосна и едва заметная полоска мха между брёвнами. Со временем всё это должно темнеть, а тут словно лаком покрыто. А может и вправду без лака не обошлось.

Вокруг дома ни забора, ни плетня, а частокол из круглых по ранжиру выверенных столбиков.

Постучаться, что ли? Волшебник в таком доме жить не станет, ему подавай замшелую избу, чуть ли не берлогу, недаром туда хозяин никого не пускает. С другой стороны, в одиночку человек подобные хоромы воздвигнуть не может, нужна масса народа или помощь волшебника. Край безлюдный, народу не найти, значит, пособил чародей.

За спрос денег не возьмут, в крайнем случае, в шею накостыляют. Можно попытать.

Пантелеймон вздохнул, зачем-то пригладил волосы и осторожно постучал. Ответа не было. За дверью пели в голос, так что тихого стука можно было и не услышать:

— Дитятко, ты моё, кони разгулялись!

Дверь была не заперта, Пантелеймон вошёл и призывно кашлянул. В светёлке была женщина средних лет. Она растряхивала катаное бельё и складывала в распахнутый сундук. Запах лаванды наполнял воздух.

— Простите великодушно, — произнёс Пантелеймон, — я ищу, где живёт Волшей Волшеевич. Он мне очень нужен.

Дама уложила в сундук последний кружевной подзор, повернулась к гостю и ответила:

— Чего его искать? Здесь он и живёт. Это его дом.

— Как бы его увидеть?

— Вот этого не знаю. Он ушёл по своим делам, не сказавши куда, и не назвал, к какому часу вернётся. Но думаю, что к ужину, всяко дело, будет. Пока можете сесть на лавку и подождать.

В светлице имелось кресло и пара стульев, но Пантелеймон уселся на указанную лавку. В доме колдуна свой нрав лучше смирить, иначе можно налететь на что-то, поджидающее слишком самовольных гостей.

— Вроде бы я всё прибрала как следует быть, — произнесла женщина. — Ведь я тута не хозяйка, а приходящая служанка. Без меня тут бы всё грязью заросло. И без того полы шоркать каждый день приходится. А стирки сколько, а пыль из половиков выбивать — руки отваливаются. Сам Волшей пальцем не пошевелит, чтобы порядок навести. Он волшебник, ему уборка не по чину.

Пантелеймон молчал, внутренне кивая. То, что рассказывала служанка, хорошо ложилось на происходящее, только странным казалось, что женщина, так полноправно распоряжавшаяся в доме, исполнив всю работу, собралась уходить.

— Я пошла, а ты поскучай в одиночестве. Волшей с минуты на минуту явится, ужинать будет. Щи в горшке горячие в печи преют, селянка в миске тоже в печи. Хозяин горячее любит. Как он повечеряет, тут ты и подходи со своей просьбишкой. Ну, бывай.

Служанка вышла из дома. Снаружи загремел навесной замок.

«А ведь меня заперли тут, — с некоторой тревогой подумал Пантелеймон.

В доме было тихо; ни ходиков на стене, ни сверчка за печкой. Не удивительно, что уборщица непрерывно пела, когда в доме так тихо, невольно становится страшно. Пантелеймон старательно прислушивался, когда загремит замок, заперший его в нежилом доме. Зато он вдруг увидел, как зашевелился половик, прикрывавший середину комнаты. Сначала он неприметно пошевеливался, как бы пробуя силы, затем одним рывком сдёрнулся к стене. С долгим хрустом приподнялась широченная половая доска, посыпался мусор, скопившийся под ней, а следом в клубах пыли появился хозяин всего этого безобразия. Был он невысок, лыс и действовал с сосредоточенностью механической куклы. Взгляд его зацепил Пантелеймона.

— Сидишь?

Пантелеймон послушно кивнул: «Мол, что делать, сижу».

— Ну и сиди, а я обедать буду.

Уселся в широкое хозяйское кресло, протянувши непомерно длинную руку, достал из печи горшок. Скомандовал самому себе: «Таскай с мясом!» и принялся не щи хлебать, а выволакивать со дна густотень, с мелко нарезанной говядиной и квашеной капустой. Некоторое время сосредоточено чавкал, потом постановил: «Надоело!» — и шваркнул горшок и стену. Разлетелись осколки, жирное варево заляпало свежевымытый пол.

Из той же печи выволок глубокую миску с горячей селянкой. По всему видать, готовилась она тщательно, лук нашинкован меленько, а грибы, сплошь подберёзовики, нарезаны приличными ломтиками. Сметаны в селянку повариха не пожалела, так что пришлось селянку загущать, то ли пареной репой, то ли толчёными картохами. Такую селянку попробовать не часто удаётся. Волшей со скучающим видом зацепил несколько раз селянку, а потом и миска полетела в тот же угол.

Пантелеймон, который второй день был не евши, чуть не сглотнул голодную слюну.

Третью смену Волшей доставал уже не из печи, а откуда-то сбоку. Ещё одна миска, на этот раз с овсяным киселём и большая крынка молока. Пустил молочные реки по кисельным берегам и снова принялся хлебать. На этот раз миску не швырял, поставил посреди стола, лишь несколько расплескав кисель с молоком.

Поднялся, прошёл в изгаженный угол, потоптался там, потом, не снимая сапог, повалился на застеленную по городскому кровать и сыто просопел:

— Наелся, напился и спать завалился. Жаль, что я за день под половицей выспался, а то бы в самый раз… Тогда заняться, что ли, гостем дорогим…

— Я… — начал было Пантелеймон, но Волшей говорить не дал.

— Ты молчи, я и без тебя всё знаю, и кто ты таков, и какая у тебя просьбишка до моего могущества. Просьбишка мелкая, мне такую исполнить, как нечего делать. Но, в порядке живой очереди, чтобы ты поперёк других не совался. Пошли, что ли, на чистый воздух, а то тут всё квашеной капустой провоняло.

Пантелеймон поднялся с лавки, пошёл вслед за колдуном. Сквозь закрытую дверь слышно было, как запертый замок раскрылся сам собой.

На крыльце Волшей сладко потянулся и, обведя рукой окрестности, спросил:

— Как тебе здесь нравится?

— Тут очень миленько, и дом ухоженный, и оградка из столбиков, я никогда такой не видел…

— И не увидишь, потому что это не оградка. Это очередь, люди пришли, ждут, когда я начну их просьбы исполнять. Я мог бы их очень быстро осчастливить, но Анфиска проклятая мешает. Сам посуди, удобно ли колдовать, когда под самым ухом полы драют, окна моют, а то занавески стирать примутся. Я этого на дух не переношу. Но я эту Анфиску отучу порядок наводить. Раньше я из дома сбегал, пока она тут хозяйничает, а теперь — нет. Кто в доме хозяин, я или эта дура приходящая?

— Ты бы её выгнал, — сквозь силу проскрипел Пантелеймон.

— Выгонишь её, как же… Она тут вросла, хуже сухой бородавки. Видал, крышу сменила, была земляная кровля, сердце радовалось на неё смотреть, а стало? Князю впору под такой крышей жить. Стёкла в окна вставила… у! — поубивал бы! Я теперь никуда из дома не ухожу, полёживаю себе под половицей, а она пускай песни распевает. Колдовать, правда, совсем не получается. Пока её порядок изничтожишь, время и пройдёт. Но я не сдаюсь, колдую помаленьку. Получается, что одного человечка раз в две недели могу осчастливить. Вот и накапливаются столбики. Иные уже по два года стоят. Ты не поверишь, иногда так забавно получается. Пришёл тут один, захотелось ему на Милейке жениться. Мне-то что, женись, я не против, а у Милейки батюшка — самодур. Мужик богатый, что бык рогатый. Не позволю, говорит, Милейке замуж! Парню бы придумать что поумнее, а он ко мне пришёл. Поставил я его в очередь, и он в ней два года отстоял. Стоит столбом, а что в селе творится, видит. За эти два года батюшка концы отдал, пожар дом спалил, а сама Милейкапо рукам пошла. Ни одного парня или мужика в деревне не осталось, кто бы Милейку в постель не затащил или на сеновале не попользовал. Истаскалась девка в конец. Как пришла пора парня осчастливливать, так он и говорит: «Что-то мне расхотелось на Милейке жениться». Э, нет, я не таков, что было прошено, то и получено. Народишко думает, что волшебники бывают добрые и злые. Нет, в этом плане все мы одинаковы, Но одни своё слово держат, а у других — семь пятниц на неделе. Я, чтоб ты знал, строг. Обещал на Милейке женить, так и женил. Эта парочка, как жених вернулся, в тот же день к попу отправилась. Он их и окрутил. Самое смешное, что они потом день в день оба с собой покончили. Она утопилась, а он повесился. То-то смеху было! Конечно, вешаются не все, но мало ещё никому не казалось. Тебе тоже удовольствия будет по самые гланды. Что дёргаешься? Знаю, что сказать хочешь: отпусти, мол меня подобру поздорову, не надо мне никакого волшебного счастья. Нет уж, так не получится. Ещё никто не уходил от меня не осчастливленным. В том заключена высшая доброта. Смотри, сколько здесь народу и знаешь, какая мысль у каждого? Со своими трудностями каждый должен сам справляться, а к волшебнику ходить не след. Говоришь, ты это тоже понял? Нет, ты это понял головой, а как постоишь тут годик другой, то проникнешься не глупым разумом, а самой селезёнкой. Вот это будет добре.

Пантелеймон пытался что-то говорить, но даже лёгкого скрипа издать не мог. Стоял столбом, руки вросли в рёбра, и ничто в организме не двигалось.

Волшей выдернул крайний столбик, вбил на это место одеревеневшего Пантелеймона.

— Вот этого пойду осчастливливать. Увидишь, как он отсюда бегом побежит. А ты на его месте постой, полюбуйся закатом. Анфиске привет передавай. А мне ещё дом до кондиции доводить надо, чтобы Анфиске жизнь мёдом не казалась. Пускай, стерва, генеральную уборку затевает. Представляешь, я в лесу нашёл золотую розгу. Это трава такая, но если её высушить как следует, то прутья получатся, лучше не надо. Так эта гадина взяла и из прутьев метлу связала. Добро бы летать вздумала, это бы я понял, так она этой метлой двор мести начала. Ох, просто зла нет. Но ничего, я кой-какие новшества придумал, попробую внедрить.

Волшей со столбиком на плече вошёл в дом. Замок соскочил с гвоздика, на котором висел, и защёлкнулся на дужке. На некоторое время наступила неприятная тишина. Затем со звоном вылетело оконное стекло, из оконного проёма выскочил встрёпанный человек и кинулся бежать. Ошмётки истоптанных лаптей слетели с ног, но беглец не остановился, продолжая мигать пятками.

Вновь отворилась запертая дверь, появился Волшей. Покачал Пантелеймона, проверяя, крепко ли он вбит.

— Стоишь? Ну, постой, постой. А я, знаешь, что придумал? Повешу-ка я в простенке зеркало венецианской работы. А как Анфиска подойдёт посмотреться, тут зеркало разлетится на тысячу мелких осколков. Вот пускай уборщица со стеклом покорчится.

Пантелеймон уже ничего не пытался делать. Стоял, где хозяйская воля вбила. Вокруг сгущался вечер, следом наступила ночь. Сколько таких ночей ещё предстоит? В доме, должно быть, что-то происходило, но непроницаемые стены не пропускали ни звука.

Медленно близилось утро. Волшей, скорей всего, уже забрался под свою половицу. А Пантелеймон, где был поставлен, там и стоял.

Вместе с первым лучом света появилась Анфиса.

— Дитятко, ты моё! — интересно, она все два года будет петь эту песню? — Не бойсь, не пужайся!

Анфиса подошла к Пантелеймону.

— Ну что, бедолага, пристроили тебя к месту… Чего ж тебя хозяин не окорил? Все столбики светлые, один ты тёмным остался. Нехорошо. Так ты и сохнуть будешь не по правилам, и гниль может завестись. Дай ка я тебя почищу малость, чтобы ты не хуже других был.

Из кармана на переднике Анфиса достала крошечный, почти игрушечный струг и принялась осторожно снимать тонкий слой коры.

— Видишь, как хорошо?Теперь ты красивый, всем вашим в пору. На солнышке подсохнешь, и будет у тебя нормальная жизнь. И не заметишь, как два года пролетят. А я в дом пойду, Авдеевы конюшни чистить. Ты видел вчера, в доме ни сориночки, а сейчас что? Я понимаю так: если это дом, в нём должен быть порядок. Хочешь колдовать — колдуй, но дом в свинарник превращать нечего. А Волшея хлебом не корми, дай намусорить, где только можно. Так и бьёмся, я чистоту навожу, а он грязноту. Он, конечно, хозяин, но без меня ему никак. Кто его кормить будет? Сам-то он ничего не умеет, что из простых, не волшебных дел. Скажешь, хороших кухарок пруд пруди, но к Волшею ни одна не пойдёт. Наварит она, скажем гуляш с паприкой, аромат такой, что за две деревни слышно, а он и пробовать не станет, вывалит весь сотейник прямо на чистую постель, да ещё изругает. Придёт к нему такая повариха второй раз? Вот то-то. А я терплю. Как ты думаешь, почему? Вот потому и терплю.

Анфиса подошла к дверям. Из замочной скважины высунулась мышка. Анфиса шёпотом переговорила с ней, повернулась к сохнущему Пантелеймону.

— Я так и знала, там сейчас такое творится, хоть помирай. Жаль у мышки головка маленькая, слов не хватает рассказать, что там меня караулит. Только и может, ужаснуться. Ничего, увижу, тоже ужаснусь. Но я не сдаюсь. Он что-то придумал, и я придумаю. Например, покрою полы ламинатом, чтобы каждый день доски не скрести. Ладно, ты пока стой, а я пойду потихоньку. Ох, грехи мои тяжкие.