Участь крылатых

Он устал.

Толку с того, что у тебя за спиной крылья, если ты весишь, как грузовик со щебнем? Тащить собственную тушу под облаками – то ещё развлечение. Огнедышешность тоже не обошлась без неприятного довеска. Жуткая изжога и отрыжка вонючим дымком, если огнемёт долго не использовался, заставляла плеваться ревущим пламенем, почём зря... Всей и радости осталось – жизнь. Вторая. Новая. О которой он и не просил вовсе.

Алексей Измайлов, а для друзей попросту Лёха, служил лётчиком-испытателем. Был в авиаотряде на хорошем счету и слыл везунчиком. Да только кончилась его везучесть ясным майским утром, накануне тридцать второго года рождения. Выбор у него был, но такой, который не совершают. Или – посёлок, или – тянуть до последнего. Посёлок промелькнул под неустойчивой машиной, в неуправляемом перевороте глаза выхватили кромку близкого леса... Не успел Леха катапультироваться. Даже выругаться, и то не успел. Долгий миг смерти сознание захватило, даже едкая горечь сожаления в него уместилась, а потом навалилась тьма, из которой он вышел уже вот таким. Желтобрюхим. Чешуйчатым. Хвостатым.

Дракон неуклюже кувыркнулся в воздухе, изрядно потеряв в высоте, и издал горестный вой. Ветер подхватил его у самой пасти и разметал по небу. Внизу тянулись однообразные волны холмов, неправдоподобно одинаковых. Далеко впереди синели горы. Далеко... А он устал. И хотел есть. Чувство голода мучило постоянно, но он понятия не имел, чем насытить своё по-лягушачьи кругленькое брюхо. Вытянул шею, приглядываясь к земле – не мелькнёт ли животина покрупнее? Не мелькнула. Ни черта там, внизу, не было, кроме унылой зелени и крохотных пятнышек озёр.

Приземлился он почти элегантно, в заранее намеченную с высоты точку. Тяжёлые задние лапы воткнулись в мягкую землю, вспарывая её когтями, вертикально поставленные крылья погасили инерцию массивного тела не хуже тормозного парашюта, откинутая назад голова держала баланс, хвост шмякнул оземь дополнительным упором. Дракон сложил крылья и огляделся. Никого. Поскрёб передней лапой основание шеи – чесалось прямо под чешуёй, со вчерашнего дня, словно туда заполз кто-то. Рыгнул дымком на верхушки ближайшей купы тёмно-зелёного кустарника, и грузно осел на землю тяжёлым задом.

Под лапами стрекотала какая-то мелочь, в лужице близкого озерца что-то шумно плеснуло, в зарослях зашуршало у самой земли. Примолкшие было обитатели здешних мест возвращались к обычной жизни. Кожистые клапаны на длинных щелях ушных отверстий открывались и вибрировали, реагируя на малейший звук. Широкие ноздри тянули в себя кубометры воздуха, принюхиваясь... Он воспринимал себя разорванным надвое сознанием то как некую машину, в нутре которой находился, пытаясь разобраться, как и что тут функционирует, то как громадное живое существо, которое способно было думать сейчас только о пище.

Снова послышался плеск, и дракон развернулся к озеру. «А что если он... если я не умею плавать?» Даже мысль не смогла опередить инстинкт. Молниеносный бросок в воду – небольшое озеро оказалось глубоким – лавина новых ощущений, и – трепещущая плоть в пасти тщетно размахивает длинным хвостом. Он выполз на берег, жуя. Перепонки на носу, глазах и ушах открылись, из пасти текла вода, которой не позволил залиться в горло спазм круговых мышц. Как машина, тело работало превосходно, он не мог не восхититься. Удручало только одно обстоятельство – в это тело запихнули его самого. Вполне возможно, что драконы не рефлексируют и не задают себе вопросов о смысле существования. Но Лёха драконом не был. То есть теперь он им стал, но не перестал быть собой... В голове царила сумятица, но зато мучительный голод ненадолго оставил его в покое.

Он подцепил острым когтём передней лапы окровавленный хвост того, кого доедал, пытаясь понять, что же это было, когда чуткие уши уловили далёкий треск. Кто-то ломился сквозь кусты, прямо на берег «его» озера. Закинув часть тела неопознанной жертвы в пасть, Лёха привстал, опираясь на хвост. Что-то подсказывало ему принять такую позу – оптимальную для экстренного взлёта. Крылья опустились книзу, упираясь в землю когтями на вершинах сгибов. В глотке запершило близкое пламя. Он замер.

Раздвигая густые ветки, на берег шагнул человек. Леха чуть не спалил его, почти разинув рот от удивления – только теперь стало возможным точно оценить собственные размеры – человек, молодой парень, прекрасно уместился бы в пасти. Ну, разве что ноги в полотняных штанах торчали бы наружу. Проклятый желудок подал сигнал – еда! Но тут уж, извините, Лёха был совершенно не согласен. Он поднапрягся и выдавил:

– Привет!

Попытался. Ничего путного не вышло. Шипение, вонючий дымок да короткий язык огня, лизнувший ноздри. Глотка дракона к разговорам оказалась не приспособлена.

Парень остолбенело пялился вверх и, казалось, даже не дышал. «Мать-перемать! – мысленно завопил Лёха, – твою дивизию!» Парень медленно поднимал заострённую палку. У дракона в глотке клокотало пламя. Пришлось сжать зубы со всей силы. Лёха протянул к человечку переднюю, наименее устрашающего вида лапу, аккуратно развернул его за плечи, стараясь не поранить, и лёгким щелчком среднего когтя отправил обратно, в кусты. Точно рассчитать усилие не удалось – несчастный вломился в зелень с треском и рухнул где-то там, скрытый от драконьих глаз.

– Ахонеро! – донёсся из зарослей удаляющийся крик. Слово оказалось понятным. Дракон.

Чуткий слух уловил далёкое шебуршание – парнишка шлялся здесь не один. Тело напрягалось, торопясь взлететь, а Лёхе было интересно, что будет дальше. Но борьба оказалась неравной и пришлось уступить инстинкту.

Едва оказавшись в воздухе, он ощутил острую необходимость спешить. Туда, к зубчатому рельефу гор на линии горизонта. На сытый желудок тело дракона летало лучше, чем на голодный. Вытянувшись во всю длину, он рванул вперёд и вверх.

За холмами стелилась равнина, изрезанная сложной геометрией обработанной земли. Дракон – Лёха нырял в противную сырость туч, едва показывались человеческие поселения, и только на самом краю долины снизился, подхватив с земли небольшое копытное, отбившееся от бредущего куда-то стада. Проглотил, не приглядываясь и почти не жуя, прямо на лету, подавив брезгливость и почувствовав, как прибавляются силы. Лёху снедало любопытство – чем могли угрожать такой махине люди, раз инстинкты настойчиво гнали дракона от них подальше?

Разгадка оказалась драматичной. По зазубренному склону корявой, изъеденной временем горы двигалась вниз цепочка людей. С высоты они показались Лёхе пародией на неуклюжих альпинистов, осторожно несущих, по двое, странные округлые предметы на самодельных носилках. Предметы были закутаны тряпьём. «Альпинисты» имели затрапезный, но воинственный вид.

Под самой вершиной обнаружилось гнездо. Все укрытия из камней и брёвен для шести кладок были разрушены, разорены. Яйца исчезли. Из глотки дракона вырвался вопль, спровоцировал небольшой камнепад ниже по склону и пошёл гулять раскатистым эхом, ударяясь в холодный камень старой горы. Память дракона обрушилась на Лёху внезапно и ошеломила горечью.

Его самка, обессиленная недавней выкладкой яиц, сильно отстала, а он помчался обратно, к оставленному гнезду. Надо же было случиться такому – голубая соль понадобилась им одновременно. Голубая соль, которая не даёт дракону сгореть изнутри. Голубая соль, или ужасная смерть. Два последних дракона покинули гнездо с последними яйцами, чтобы выжить самим и дать возможность выжить нерождённым детёнышам...

Они не были разумными, в той мере, в которой разумны люди, но могли бы ими стать... Однако люди почти истребили драконов. А яйца... обжигали на своих алтарях и хранили, как нечто ценное. Лёха из последних сил сдерживался, чтобы не наброситься на похитителей, понимая, что не сможет уберечь не родившихся драконят на крутом склоне. Драконье тело бунтовало, рвалось в последний, отчаянный бой.

Он вспахал лапами каменистую землю у подножия горы прямо перед людьми. Они сбились вокруг носилок в кружок, ощетинившийся копьями. Наконечники голубели в лучах низкого солнца, словно были залиты яркой краской. Яд. Дракон вздрогнул. Лёха, догадавшийся, что это неспроста – нет. Удерживая рвущееся из пасти пламя, распахнул крылья. Когтем правого провёл по земле первую кривоватую полосу, потом ещё и ещё. Он рисовал. «Палка, палка, огуречик – болталась в голове нелепая считалочка, – вот и вышел человечек». Человечков было три. Два побольше, один совсем маленький. Они держались за руки, сидя на спине летящего дракона. На следующей картинке дракон – схематичный до безобразия, плевал огнём в дом. Картинка была перечёркнута крест-накрест. Как и та, где огуречнотелые люди волокли на костёр яйцо.

Один на один с непримиримыми противниками, он спешил, он боялся – поймут ли? Осмелившийся подойти бородатый мужик самого разбойничьего вида что-то гортанно выкрикнул остальным. Драконья память не хранила ничего, кроме: «дракон, умный, летать, смерть». Лёха сражался. Снаружи, в подступающих сумерках – с косностью крестьян, считающих драконов безмозглыми убийцами. Внутри – с пробуждающимся сознанием разъярённого хозяина тела. Лёха рвал себя на куски, отдавая зверю лучшее – сострадание, жалость, умение прощать, веру в то, что сосуществование должно стать единственной дорогой к жизни, веру в то, что, обретая возможность летать, люди изменятся. И дракон принял то, что отдал ему Леха. Возле смертоносных когтей толпились над рисунками смущённые люди. Бородатый волоком подтащил носилки с яйцом к лапам дракона, и отступил. Отступили и другие, отдав добычу.

Лёха выиграл оба боя, но теперь погибал сам. Его сознанию больше не было места в чешуйчатом теле. Дракон улыбнуться не мог, да и не подчинялись Лёхе больше его губы, но Лёха уходил, улыбаясь. Жертвовать собой было не так и страшно, если жертва была не напрасной. Он снова улетал, распахнув крыла, которые всегда были у него за спиной – железные ли, перепончатые, или эти, смутно знакомые, белые, мерцающие в нестерпимо ярком свете.

– Добро пожаловать домой, крылатый!