Ученица Хюррем

Коснуться пола холодным лбом. Сжать веки, чтобы не видеть узоров на дорогом ковре. Слышать только собственное прерывистое дыхание и тихий шелест одежд тех, кто стоял вокруг. Не плакать. Не показывать страх. Но сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать, а руки дрожали, спрятанные в складках грубой ткани, выданной ей на корабле.

Её привели сюда, в эти покои, где воздух был густым и сладким от незнакомых благовоний. Свет падал мягко из высоких окон, затянутых ажурными решетками, играя на изразцах стен и позолоте. Она не смела поднять голову, но краем глаза ловила отблески шелка, мерцание драгоценных камней на чьих-то туфлях.

— Оставьте нас.

Голос прозвучал неожиданно близко, тихо, но с такой непоколебимой властью, что даже стражники, окружавшие её, мгновенно, без единого слова, склонились и бесшумно удалились. Щелкнула дверь. Настя замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Она осталась одна. С… ней.

Тишина растянулась, наполненная лишь биением её собственного сердца. Потом — лёгкий шелест, звук шагов, мягких, едва слышных по ковру. Перед её опущенным взором появились туфли из тончайшей кожи, расшитые жемчугом и серебряными нитями. Рядом с её собственными босыми, грязными ногами они выглядели издевательством над самой сутью роскоши.

— Поднимись, девочка. Дай взглянуть на тебя.

Голос был… другим. Не таким, каким отдавал приказ. Он звучал ниже, спокойнее. И, что потрясло Настю больше всего, он говорил на её языке. На чистом, пусть и с легчайшим, едва уловимым акцентом, языке русских земель.

Невероятность этого заставила её нарушить все внушённые страхом правила. Она медленно, будто скрипя всеми суставами, подняла голову.

И замерла, затаив дыхание.

Перед ней стояла не «бусурманка», не страшная повелительница из рассказов. Перед ней стояла… богиня. Высокая, стройная женщина в одеждах цвета спелого граната и золота. Платье, струящееся как вода, обрисовывало плавные линии тела, а сверху наброшенный легкий кафтан, расшитый таким сложным узором, что глаза разбегались. На шее, на запястьях, в ушах — холодный блеск изумрудов и алмазов, переплетенных с золотом. Но не это поразило Настю больше всего.

Волосы женщины. Не черные, как смоль, как она ожидала, а светлые, как спелая пшеница, уложенные в сложную прическу, но выпускающие на виски и шею мягкие, вьющиеся пряди. Того же цвета, что были и у самой Насти. И лицо… Черты были тонкими, изящными, но в них, в разрезе светло-карих глаз, в высоких скулах, было что-то… знакомое. Что-то славянское. Это было лицо, которое могло бы смотреть на нее с соседнего двора в родной деревне, будь оно не облачено в такое немыслимое величие.

Хюррем-султан смотрела на неё изучающе, без улыбки, но и без гнева. Её взгляд был подобен тихой воде в глубоком колодце — спокойный, но непроницаемый.

— Как твоё имя? — повторила она вопрос, и теперь Настя услышала в этом голосе едва уловимую ноту… чего? Нетерпения? Любопытства?

Она попыталась сглотнуть ком в горле. Губы не слушались.

— На...Настя… — прошептала она, и её собственный голос показался ей писком испуганной мыши в этой тихой, благоухающей зале.

— Настя? — Хюррем повторила медленно, и звук родного имени в её устах обрёл странную, певучую форму. — Анастасия?

Она произнесла полное имя, растягивая каждый слог, будто пробуя его на вкус, как пробуют редкое вино или незнакомый фрукт. И в этом произнесении было что-то такое… личное. Не просто уточнение. Казалось, это имя задело какую-то потаённую струну в самой султанше. Её взгляд на мгновение стал отрешенным, будто она увидела что-то далёкое, скрытое за роскошью этих стен. Насте даже показалось, будто в уголках её глаз дрогнули лучики едва заметных морщинок — не от возраста, а от какой-то мгновенной, глубокой памяти.

Потом взгляд снова прояснился, вернулся к Насте.

— Это хорошее имя, — сказала Хюррем, и её голос снова стал ровным, контролируемым, но в нём теперь звучала тихая убежденность. — Оно значит «воскрешение». Возвращение к жизни. Надежда на новое начало.

Она сделала легкий, почти невесомый жест рукой — рукой с тонкими, ухоженными пальцами, украшенными перстнями.

— Встань, Настя. Ты не должна лежать в пыли у моих ног.

Настя, всё ещё ошеломлённая, повиновалась. Её ноги дрожали, и она едва удерживала равновесие, поднимаясь. Она была чумазая, в потрёпанной одежде, с спутанными от долгого пути волосами. Рядом с этим сияющим созданием она чувствовала себя не человеком, а каким-то жалким, забрызганным грязью лесным зверьком, забежавшим в храм.

Хюррем, не сводя с неё глаз, отошла на пару шагов к низкому дивану, заставленному шелковыми подушками. Рядом на столике из темного, полированного дерева стояли изящные фарфоровые блюда с фруктами, пахлавой, рахат-лукумом, и серебряный кувшин с двумя чашами.

— Подойди. Присядь, — это не было приказом. Это звучало как приглашение. Тихое, но не допускающее отказа.

Настя, движимая больше инстинктом послушания, чем разумом, сделала несколько неуверенных шагов. Босые ступни тонули в невероятно мягком ворсе ковра. Она остановилась в шаге от дивана, не решаясь прикоснуться к драгоценной ткани.

— Садись, — повторила Хюррем, и в её голосе прозвучала легчайшая усталость, будто она уже тысячу раз повторяла одно и то же. — И попробуй. Ты, наверное, голодна.

Она сама опустилась на диван с той грацией, которая бывает только у тех, кто никогда не знал физического труда. Её движения были плавными, экономичными, полными скрытой силы. Настя, наконец, послушно присела на самый край, едва касаясь дивана, готовая в любой момент вскочить. Её глаза с жадным, животным любопытством скользнули по угощениям. Таких яств она не видела никогда в жизни. Даже на праздники в деревне столы ломились от другого — от простой, сытной пищи. Это же было искусство. Цветы из теста, орехи в золотистой карамели, фрукты, блестящие от сиропа.

— Возьми, — Хюррем взяла кусочек пахлавы, лежавший на маленькой тарелочке, и протянула ей.

Настя машинально взяла. Пальцы дрогнули, касаясь тонкого теста, пропитанного медом и розовой водой. Она откусила крошечный кусочек. Сладость, нежная и насыщенная, разлилась по рту. Это был вкус, не имеющий ничего общего с её прежней жизнью. Вкус самой роскоши. Она невольно прикрыла глаза на секунду, и когда открыла их, то увидела, что Хюррем наблюдает за ней. Не как за диковинкой, а… с интересом. Почти с теплотой.

— Ты очень красивая девушка, Настя, — сказала султанша, откидываясь на подушки. Её голос стал ещё тише, задумчивее. — И голос у тебя красивый. Приятный. Мелодичный.

Комплимент, произнесённый так просто, так неожиданно, смутил Настю больше, чем крик или угроза. Она почувствовала, как жаркая краска заливает её щёки. Она опустила глаза, сжимая в руках остаток пахлавы.

— Спасибо… Госпожа, — прошептала она.

— Меня зовут Хюррем, — поправила её женщина мягко. — Здесь, в этих стенах, ты можешь называть меня так.

Настя кивнула, не решаясь повторить это странное, чуждое имя вслух. Страх, острый и леденящий, что сковывал её с момента пленения, начал потихоньку отступать, уступая место ошеломлению и нарастающему любопытству. Эта женщина… она не была чудовищем. Она была загадкой. Самой красивой и самой пугающей загадкой, какую только можно представить.

Хюррем взяла серебряную чашу, отпила небольшой глоток и поставила её обратно. Её движения были неторопливыми, полными сознательного спокойствия.

— А теперь скажи мне, Настя, — начала она, и её тон снова изменился, стал более деловым, но не холодным. — Чего ты хочешь? Прямо сейчас. Если бы у тебя была возможность попросить о чём-то одном, что бы это было?

Вопрос повис в воздухе. Настя замерла. Разве это не очевидно? Разве все пленники не хотят одного? Голос её дрогнул, но на этот раз не только от страха, а от нахлынувшей, долго сдерживаемой тоски.

— Я… я хочу домой, госпожа Хюррем. — Она посмела поднять на неё глаза, и в них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. — Я скучаю по дому. По матушке… по отцу… по речке за околицей…

Она ждала гнева. Насмешки. Хотя бы холодного равнодушия. Но ничего этого не последовало.

Хюррем смотрела на неё, и в её светлых глазах не было ни злобы, ни раздражения. Была лишь глубокая, неподвижная внимательность.

— Домой? — переспросила она, и в её голосе прозвучала лёгкая, едва уловимая переливчатая нота. Не ирония, а скорее… печальное знание. — Ты уверена, что хочешь именно этого?

— Да! — вырвалось у Насти с такой силой, что она сама испугалась своей дерзости. Но надежда, дикая, безумная надежда, уже зажглась в её груди. — Прошу вас, отпустите меня домой, госпожа!

Хюррем медленно кивнула. Она оторвала взгляд от Насти, уставившись куда-то в пространство перед собой, на игру света на стене.

— Хорошо, — произнесла она тихо, но чётко. — Я отпущу тебя.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Настя не поверила своим ушам. Она просто уставилась на Хюррем, губы её приоткрылись, а в глазах, ещё полных слёз, вспыхнул такой яркий, такой чистый огонь надежды, что она на мгновение буквально преобразилась. Хрупкость её ушла, уступив место юной, сияющей красоте.

— Правда? — выдохнула она. — Вы… вы отпустите меня? Сейчас?

Хюррем повернула к ней голову, и уголки её губ дрогнули в чём-то, что было далеко от улыбки, но и не было гримасой.

— Моё слово — закон в этих покоях, — сказала она с лёгким, но ощутимым достоинством. — Только… — она сделала паузу, дав этому «только» повиснуть в сладком, благоухающем воздухе. — Ответь мне на один вопрос, Настенька.

Сердце Насти ёкнуло, но надежда ещё не погасла. Что угодно! Она ответит на любой вопрос!

— Какой? — спросила она, и её голос снова стал звонким, почти живым.

Хюррем наклонилась вперёд, опершись локтями на колени. Её серьги-подвески тихо закачались, отбрасывая на щёки мелкие алмазные блики.

— Ты ведь не глупая девушка, Настя, — произнесла она, и её голос снова стал тёплым, почти материнским. Никакой злобы, только лёгкое, снисходительное сожаление. — Я это чувствую. В твоих глазах есть ум. Итак, скажи мне… как ты намерена добраться до дома?

Вопрос был настолько простым, настолько очевидным, что Настя оказалась в полном ступоре. Она просто открыла рот и закрыла его. Мысль об этом… она действительно не приходила ей в голову. Весь её мир последние недели сводился к страху, к боли, к желанию просто исчезнуть отсюда. Дорога домой была абстракцией, сияющей миражной целью, но не практическим планом.

— Я… — она сглотнула. — Я не задумывалась об этом, госпожа Хюррем.

— А надо было бы задуматься, — мягко, но неумолимо продолжила Хюррем. Она откинулась на подушки, и её лицо приняло выражение спокойного, почти учительского терпения. — Потому что, если я прикажу стражнику вывести тебя за ворота этого дворца и отпустить, ты будешь предоставлена самой себе. Совершенно одна. В городе, которого не знаешь. В стране, язык которой тебе непонятен. Даже если бы ты каким-то чудом узнала дорогу на север… путь твой будет очень, очень долог. Недели. Месяцы, Настя. Ты представляешь себе, что такое идти пешком месяцами?

Настя молчала. Она смотрела на свои босые, исцарапанные ноги. Представляла бесконечные дороги, леса, поля.

— Он будет не только долог, — голос Хюррем стал чуть твёрже, чётче, как стальной стержень, обёрнутый в бархат. — Он будет труден. И смертельно опасен. У тебя нет денег. Ни гроша. Как ты думаешь, чем ты будешь платить за еду? За ночлег под крышей, когда пойдут дожди и ударят холода? За лечение, если заболеешь или поранишься?

— Я… я не знаю, — прошептала Настя, и сияние в её глазах начало меркнуть, уступая место старой, знакомой пустоте страха.

— Зато я знаю, — уверенно, почти бодро ответила Хюррем. Она снова сделала паузу, давая своим следующим словам обрести нужный вес. — Ты, голодная и замерзающая, подойдёшь к какому-нибудь богатому дому. Может, даже к поместью какого-нибудь бея или паши. Постучишься. Попросишь еды и крова. И тебя, возможно, впустят.

Настя невольно кивнула, ухватившись за эту соломинку. Да, так и будет! Она попросит, люди же не все злые…

— Вот только, — продолжила Хюррем, и её голос приобрёл лёгкую, леденящую душу мелодичность, — хозяин дома с высокой долей вероятности не отпустит тебя просто так, наутро, с божьей благодатью и куском хлеба в дорогу. Нет. Он скажет: «Я дал тебе кров и пищу. Ты мне должна». И он заставит тебя отрабатывать. И ты станешь его служанкой. В лучшем случае. Будешь мыть полы, стирать белье, чистить хлевы с утра до ночи. За миску похлёбки и угол в сарае.

Это… это было тяжело. Унизительно. Но это была жизнь. Это было не рабство в далёкой, чужой стране. Настя готова была и на это. Она снова кивнула, уже с меньшей уверенностью.

— Но я ведь сильная, — пробормотала она больше для себя. — Я могу работать.

— Можешь, — Хюррем улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли тепла. Это была улыбка человека, знающего всю подноготную мира. — Но хватит ли у тебя сил работать за пятерых? Потому что, Настенька, такой хозяин… он быстро поймёт, что ты не только сильна, но и… очень красива. И молода. И беззащитна. И тогда он будет использовать тебя не только для работы.

Настя нахмурилась. «Использовать для…» Она не понимала.

— Он будет использовать тебя для услады, — чётко, без обиняков, произнесла Хюррем. — Своей собственной. А если у него есть взрослые сыновья… то и их тоже. А если он захочет оказать услугу важному гостю, показать своё гостеприимство… то и гостя тоже. И ты будешь принадлежать не себе, а их прихотям. Каждую ночь. Пока не надоешь. А когда надоешь… тебя выбросят на улицу. Или продадут дальше. Но уже подороже, потому что ты будешь уже не невинной девушкой, а обученной утехам наложницей.

Слова «услада», «утехи», «наложница» висели в воздухе тяжёлыми, чуждыми понятиями. Настя не до конца понимала их значение, но интуиция, древний, животный страх, подсказывал ей, что речь идёт о чём-то тёмном, грязном, о том, что отнимает у человека последнее достоинство. Она побледнела, её пальцы вцепились в край дивана.

— Либо… — Хюррем, как искусный рассказчик, перешла к следующей истории, — ты, обессилев, всё же доберёшься до моря. До порта. Будешь смотреть на корабли и мечтать уплыть. Подойдёшь к капитану, будешь умолять взять тебя. Но кто возьмёт на борт бесплатно незнакомую, нищую, оборванную девчонку? Никто.

Она взяла свою чашу, покрутила её в руках, наблюдая, как играет свет на полированном серебре.

— Тогда ты, голодная, пойдёшь в портовую таверну. Попросишь еды и уголка на ночь. И тебе, возможно, дадут. Дадут поесть, дадут даже выпить вина, чтобы ты забыла о страхе. Пообещают, что утром помогут найти корабль. И ты уснёшь, полная благодарности.

Хюррем поставила чашу. Звук был тихий, но отчётливый.

— А утром к тебе подойдёт хозяин таверны. Большой, волосатый, пропахший потом, вином и рыбой. И скажет: «Вот счёт, девочка. За еду, за вино, за ночлег». И сумма будет такой, что ты онемеешь. И он, прекрасно зная, что у тебя нет ни гроша, ухмыльнётся и скажет: «Не беда. Будешь отрабатывать». И знаешь, как ты будешь отрабатывать в портовой таверне?

Настя, заворожённая этим тихим, страшным рассказом, молча качнула головой. Её глаза были широко раскрыты, в них застыл ужас.

— Днём ты будешь подавать еду и вино голодным, грубым морякам со всех концов света, — голос Хюррем стал почти что шепотом, но от этого каждое слово врезалось в сознание ещё острее. — Они будут хватать тебя за руки, щипать, обзывать самыми грязными словами, которые ты когда-либо слышала. А ночью… о, ночью твоя главная работа только начнётся. Потому что долг твой будет расти. И чтобы как-то его оплатить, тебе придётся… давать этим морякам. Давать не только еду и вино. Но и кое-что другое. То, что они будут требовать с ещё большей жадностью, чем вино.

— Вы о чём, госпожа? — вырвалось у Насти. Она искренне не понимала. Она была слишком юна, слишком невинна. Слова Хюррем рисовали в её голове смутные, уродливые картинки, но конкретики не было. Только сжимающий внутренности страх перед чем-то неизвестным, но отвратительным.

Хюррем посмотрела на неё долгим, проницательным взглядом. В её глазах мелькнуло что-то сложное — и жалость, и некое горькое знание, и даже тень воспоминания.

— Придёт время — узнаешь, — произнесла она наконец, и в её голосе не было ни злорадства, ни угрозы. Была лишь холодная, безжалостная констатация факта. — И поверь мне, Настя, лучше тебе узнавать это не в вонючей портовой таверне. И не от пьяных, грязных и потных моряков, для которых ты будешь просто куском мяса, чтобы утолить на время их голод.

Она выдержала долгую, тягучую паузу. В покоях было так тихо, что Настя слышала, как трепещет пламя в масляной лампе. Сладость пахлавы во рту превратилась в горькую пасту. Красота и роскошь вокруг внезапно показались ей зловещими, частью этой гигантской, красивой ловушки.

Хюррем наконец нарушила тишину. Она спросила мягко, с лёгкой, почти невесомой иронией, которая была страшнее любого крика:

— Ну что, Настенька? Ты по-прежнему хочешь, чтобы я тебя отпустила? Прямо сейчас? Чтобы твои босые ноги сами нашли дорогу домой?

Настя не ответила. Она не могла. Комок в горле мешал не только говорить, но и дышать. Слёзы, которые она сдерживала, наконец вырвались наружу и потекли по её грязным щекам беззвучными, жгучими ручьями. Вся её надежда, всё сияние, что вспыхнуло было в её глазах, погасло, раздавленное тяжестью правды, которую только что обрушила на неё эта прекрасная, страшная женщина. Она не хочет идти в таверну. Она не хочет, чтобы её… «использовали для услады». Она боялась этого даже не понимая до конца, но инстинкт кричал, что это хуже смерти.

Она медленно, снова, как в самом начале, опустила голову. Это был жест капитуляции. Полного, безоговорочного поражения.

Хюррем наблюдала за ней. Никакого торжества не было на её лице. Было лишь удовлетворение человека, который правильно рассчитал ход.

— Я вижу, ты начинаешь понимать, — сказала она, и её голос снова стал ровным, спокойным, почти хозяйственным. — Мир за стенами этого дворца — не для таких, как ты, Настя. Он пережует тебя и выплюнет, не оставив и тени той девушки, которой ты была. Той, которая сейчас сидит передо мной и плачет о доме.

Она подождала, пока первые, самые горькие рыдания Насти не утихнут, превратившись в тихие всхлипы.

— Здесь, во дворце, у тебя может быть будущее, — продолжила Хюррем, и теперь в её словах появилась тонкая, едва уловимая нить… соблазна. Не физического, а соблазна безопасности. Покоя. — Ты будешь жить под крышей. Ты будешь есть досыта. Тебя будут одевать. Обучать. Ты узнаешь языки, музыку, танцы. Ты увидишь, как живут сильные мира сего. Твоя красота не будет растоптана в грязи порта. Она будет… лелеяться.

Настя подняла на неё заплаканные глаза. «Лелеяться». Это слово звучало так странно. Как о розе в саду.

— Ты станешь частью этого мира, — Хюррем обвела рукой роскошные покои. — Сначала, конечно, тебе придётся учиться. Слушаться. Привыкать к новым порядкам. Но если ты будешь умна, если будешь слушаться меня… то со временем ты сможешь занять своё место. Не на полу у ног, а… рядом. Ты сможешь носить красивые платья. Чувствовать на своей коже шёлк, а не грубую холстину. Твои волосы будут пахнуть розовой водой, а не потом и страхом. Ты будешь в безопасности.

Она замолчала, давая картинам, которые нарисовала, осесть в сознании девушки. Картинам тепла, сытости, чистоты. И самой главной награды — безопасности. После кошмаров дороги, после ужасов портовой таверны, это звучало как рай.

— Но мой дом… моя матушка... — прошептала Настя, но в её голосе уже не было прежней силы. Это был просто жалобный стон.

— Дом, — повторила Хюррем, и в её голосе впервые прозвучала неподдельная, глубокая грусть. Настолько искренняя, что Настя вздрогнула. — Дом останется в твоём сердце, Настя. Как сладкое, далёкое воспоминание. Как сон. Ты будешь иногда вспоминать речку за околицей. Запах хлеба из печи. Голос матери. Но ты поймёшь, что пути назад нет. Ты уже не та девочка, которая ушла за водой и не вернулась. Ты… воскреснешь. Здесь. Как и предсказывает твоё имя. Станешь новой. Ты ведь далеко не единственная такая, Анастасия!

Она произнесла это имя снова, и снова в нём прозвучала та же странная, личная нота. Будто между ними, между этой пленной славянкой и могущественной султаншей, существовала какая-то невидимая связь, нить, протянутая через годы и несчастья.

Хюррем встала. Её платье зашуршало, шелк заиграл новыми оттенками в свете ламп.

— Я дам тебе время подумать, — сказала она, и её голос снова приобрёл оттенок безмятежной власти. — Но недолго. Завтра утром ты дашь мне ответ. Остаться здесь, под моей защитой, и начать новую жизнь. Или… — она не стала договаривать, лишь слегка пожала плечами, и этот жест был красноречивее любых угроз. — Пока же тебя отведут в комнату для новичков. Тебя накормят, дадут чистое платье, возможность умыться. Отдохни.

Она подошла к шнуру у стены и дёрнула за него. Где-то вдали прозвенел колокольчик.

— Запомни, Настя, — сказала она, не оборачиваясь. — Выбор, который я тебе предлагаю, — это милость. Таких, как ты, приводят десятками. Большинство из них никогда не увидят лица султанши. Их будущее решается в покоях главного евнуха за несколько минут. Ты же… ты получила шанс. Не упусти его из-за детских грёз.