Ученица мертвеца

— Ты никчемная, — сказал толстомордый Свитти и презрительно сморщил нос. — Ты ничего не понимаешь. Ты говоришь простыми словами. Тебя никто не учит. Ты ничего не добьешься в жизни и погибнешь во тьме неведения и дремучих суеверий.

Кто первый толкнул Белку в плечо, она не заметила. Свитти протянул руку и толкнул ее тоже. А кто-то ударил в спину. Несильно, но Белка покачнулась, выронив варежку. Нагнуться и поднять было нельзя.

Они обступали ее плотным кольцом. Сытые, краснощекие на морозце, тепло одетые, уверенные в себе и в собственной безнаказанности. У всех есть родители, только Бури на половину сирота. Мать у него умерла пять лет назад родами, но отец сразу взял в дом молодуху, дочь старого Хрода. И все они ходят на уроки в молельню Хрода, где тот учит их правильной жизни — различать добро и зло. Все говорят не своими словами — а теми умными, которое вложил им в головы Хрод. И повторяют его мысли об учении. Свои-то слова и у них были просты.

Если они побьют Белку, им ничего не будет. Она живет одна, ее никто никогда не учил, а обреталась она в старой наследственной домушке жены Хрода, Хродихи, из жалости. Пряла шерсть и ткала полотно на старом, постоянно ломающемся станке. За это Хродиха ее не выгоняла и даже кормила.

Вязанка хвороста, сбитая у Белки со спины в сугроб, расплелась и рассыпалась. Поход за топливом для очага не задался. Белка стояла в кольце подростков. Возрастом такая же, как они, ростом на голову ниже.

— А вы трусы! — звонко сказала она, надеясь, что дрожь в голосе не прозвучит.

— Почему это? — усмехнулся Свитти и сложил руки на груди, глядя свысока на Белку. Предчувствовал развлечение.

— Толпой на меня одну потому что, — Белка шмыгнула носом. — Так поступают только те, кто боится выйти один на один.

— Это с тобой, что ли, один на один? — искренне удивился Свитти. — Много чести, никчемная.

— Я тебя не боюсь, — отчаянно заявила Белка. — Я смелее, чем ты! И слова мои простые — но мои!

На самом деле она ждала, что ее сейчас окунут головой в сугроб. Так уже было на прошлой неделе. Только тогда она встретилась не со Свитти и его дружками, а с тремя старшими дочками Хрода. Растерялась, не поспешила уступить им дорогу на узкой, протоптанной в снегу тропе. Бить Белку сквозь тулуп было бессмысленно, за косы не оттаскать — замотана платком. Зато снегом ее накормили на всю зиму вперед.

Свитти презрительно сплюнул. А Бури хохотнул, но неловко подавился смешком под взглядом вожака.

— А докажи, — совершенно спокойно предложил Свитти. — Докажи, что не боишься.

Белка сжала кулачки и пошла на толстомордого урода, ударила его в грудь и в плечо. Свитти не ответил ударом на удар, только засмеялся и оттолкнул девчонку.

— Дура, что ли, — сказал он. — Так я тоже могу. Но не буду, потому что ты мелочь и некчемыш. Таких даже бить стыдно. Ты по-настоящему докажи, что смелая!

Белка наскочила на него еще раз, но мальчишки за спиной поймали ее за рукава и за шиворот.

— Докажи всем, — продолжил Свитти. — Самый храбрый не всегда самый сильный. Я так считаю и Хрод тоже так говорит. Может быть, у нас появится к тебе уважение. Может, ты перестанешь быть такой бестолковой и никчемной. Сделай что-нибудь отважное, покажи, что достойна, что способна развиться, а мы оценим! Не всем быть умными, для ценности в общине можно быть смелым. А не трусливым и подлым, как ты!

— Докажу! — пискнула Белка. — Обоссытесь от зависти, как я вам докажу!

Теперь смеялся не только Свитти, но и вся его банда.

— Обоссымся! Ай! Ой! Ну надо же! — слышалось со всех сторон. — Мы уже ссымся, некчемыш, от смеха!

Белка воспользовалась моментом и выхватила из сугроба оброненные варежки.

— А вот докажу! — крикнула она и бросилась по пробитой в снегу тропинке назад в лес.

— Дура! — неслось в спину. — Никчемная дура! Беги, беги! Тебя в лесу волки костяные сожрут! Лучше так, чем быть неученой! Беги к мертвому колдуну, может, он тебя примет!

Снега в самом начале зимы намело не так уж много. Сугробы были повыше там, где снег убирали с дорожек и перед воротами — в деревне. В лесу лежал слой аккурат Белке под край валенок, чтобы черпать, проваливаясь при каждом шаге, было удобнее. А под большими разлапистыми елями виднелись и совсем бесснежные участки. Но стоило задеть мохнатую лапу, и весь снег, недолетевший до земли, мигом сыпался на голову и за шиворот.

Тропинка вела к позапрошлогоднему палу у болотины, где много мертвой поросли и сухостоя годились на топливо таким, как Белка. Кому не на что было купить дров хороших, или некому заготовить. Старуха Кракла ходила сюда за хворостом, и вдова бывшего старосты, у которой не осталось в живых ни одного сына, только замужняя дочка на почтовой станции. Другие им не помогали — это были отрезанные от развития общины люди, которые не могли больше ничему научиться и чего-то достичь.

Старуха окоснела в неведении в силу возраста, а вдова старосты — потому что послала старого Хрода к лешему с его учебой и дурацкими требованиями ежедневно постигать плохое и хорошее, отличая одно от другого. Тем более, что временами плохое и хорошее менялись местами. То, что вчера было плохо, вдруг становилось хорошо. И наоборот. В зависимости от указаний из города. Разве угонишься, разве поймешь?

* * *

Разлад со Свитти и его прихвостнями у Белки тлел давно. Девчонка она была мелкая, но отчаянная. И не сдавалась никогда. Не знает своего места — говорили в деревне.

Еще прошлой осенью, когда все они были куда младше и глупее, Свитти за дальним пастбищем просто так, без причины, столкнул в овраг корзину с грибами, которые собрала Белка. Ладно бы она собрала их себе, но за грибами ее послала Хродиха, и вернуться без грибов значило оказаться битой. Белка обзывательствами подманила Свитти к себе, поставила подножку, и следом за корзиной кубарем по склону отправился уже он сам, лишь чудом не сдернув Белку за собой. Руки-ноги не сломал, овраг был неглубок, а жаль. Только расцарапался в заячьей колючке, измарался в глине, которую на дне копали, да порвал одежду.

Свитти вылез с пустой корзиной в руках и на глазах Белки разломал и растоптал ее в щепки. Белка не стала сразу отвечать, сделала вид, что обиделась и испугалась. Убежала. Получила от Хродихи тумаков, переждала три дня, и лихая понеслась.

Для начала Белка отыгралась просто: облила соломенную крышу над пристройкой, где Свитти спал с младшими братьями и сестрами, настойкой кошачьей поволоки. Отчего кошки со всей деревни собрались к этому месту, орали, бесновались, словно весной, и не уходили неделю, прогнать их было невозможно. А пес во дворе чуть не оборвал цепь и лаем не давал всей семье покоя ни ночью, ни днем.

Доказать, что виновата Белка, было невозможно. Никто ее не видел, она же не дура осуществлять месть у людей на виду. Мать толстомордого подозревала и на Белку грозно щурилась, но тем все ограничилось. И в тот раз, и в следующий, и в следующий за следующим, и много раз потом. Белка была дрянной девчонкой, которую некому пороть, и все в деревне это возле колодца услышали. Ничего нового. Про Белку и без того хороших слов не говорили. Кем вырастет дочь разбойника, повешенного над дорогой на крепком суку и бросившей ребенка непутевой матери. Разумеется, разбойницей и гулящей — ничего доброго Белку в жизни не ждало. Детям из деревни запрещали с ней заговаривать, в школу не взяли по той же причине — плохо повлияет на маменькиных и тятенькиных зацелованных чадушек. Зато работать Белка могла, вот и работала.

Нарушить запрет на разговоры мог позволить себе только Свитти. Лучший ученик деревенской школы.

— Ты родилась неграмотной и неграмотной помрешь! — заявлял он при случайной встрече. — Вот, смотри, что мы читаем с Хродом! Видела? Видела?

Он показывал Белке затрепанную и засаленную книжицу из пары десятков листов. Побывавшую в липких ручках сотни учеников, но для Белки недостижимую, как звезда на небе.

— Можешь прочитать, что здесь написано? Не можешь! — торжествовал Свитти, тыча книжкой Белке почти в лицо. — А я могу: «О коловратном движении корпускул» она называется. Хотя куда тебе с твоим тупым умишком знать, что это такое. Ты даже слов таких не понимаешь! А я понимаю! Я учусь!

Она открывала рот, но Свитти презрительно затыкал ее:

— Завидно? Завидуй молча, никчемный неуч!

Было обидно. И на самом деле завидною. И, если на тычки и швычки Белка всегда могла ответить пакостью или ударом, то тут отыграться было нечем. Не умела читать и писать в деревне она одна,, даже среди девчонок. В обучение ее никто не взял бы, кроме Хродихи, которая и сама была полуграмотна, а учила только бабскому ремеслу — прясть, ткать, штопать, плести из лыка, подшивать нехитрую деревенскую обувку. Но это, по общему понятию, было не учение. К развитию не вело, просто помогало выживать. Ведь Белку за работу кормили и давали кров.

Сегодня вялотекущая война с учениками Хрода вдруг вспыхнула с новой силой. Возможно, потому, что Свитти встретился Белке не один, а со всей ученой компанией, среди которой он был не самым старшим, но самым крупным. Выше приятелей на голову. И, наверное, самым умным, потому что очень громко кричал о своей учености. Сразу понятно, кого выберет инспектор из всей школы, когда весной после равноденствия будет проверка. И Свитти заберут учиться дальше. На механика, на лекаря, а, может, даже на настоящего словарного колдуна. Он выбьется в люди, взойдет по ступеням учености, его талант получит развития... или как они там говорят... А Белка останется гнить в болоте безграмотности, выхода из которого нет.

«Никто! Никогда! Не станет тебя учить! — неслось Белке в спину и горячей кровью звенело в ушах. — Потому что! Ты! Никчемная!»

Лучше волки, чем быть неучью и никогда не выйти из темной избы с прялкой и ткацким станком. Лучше уж волки. Обычные или костяные, все равно. Или разуться, раздеться и лечь в сугроб. Говорят, что от холода — легкая смерть. Только холода-то и нет. Да и сугробы не ахти, сыпучие. Зима только с виду и по календарю, а на самом деле еще чуть, и все кругом таять начнет.

Но слова словами, мысли мыслями, жалость к себе жалостью, а ноги несли Белку к месту, где можно было доказать отвагу. Добыть доказательства, что ты сорвиголова и не боишься ни земли, ни неба. И Белка знала, что ни Свитти, ни подвывающая ему компания, никогда бы не сунулись в логово колдуна. Ни пока колдун был жив, ни, тем более, когда тот помер.

А Белка что... Ей терять нечего. У нее действительно ничего нет, кроме никчемной беличьей жизни. Подлостью и пакостями исподтишка и правда ничего никому не докажешь и жизнь свою кривую не исправишь. Слабак и пакостник, еще и неученый, не ценность для общины, он — ее позор.

* * *

Изба в сердце леса стояла пустая. Снег перед дверью не убран, намело его прилично, и Белка долго гребла руками прежде, чем удалось сделать щель, в которую она сумела бы просочиться. Окно из рыбьего пузыря давало света только для того, чтобы понять: тут давно никто не живет. По слухам, колдун помер летом, в месяц гроз. По крайней мере, именно с того времени никто его ни разу не встречал ни в самом лесу, ни на дороге в ближний город. Ну так и славно, нечего бояться. А другие — дураки, раз трусят близко подойти. Покойники не кусаются. Единственное что должно быть по-настоящему страшно — натолкнуться на труп. Но трупов Белка не боялась. Или думала, что не боится, поскольку видала похороны трижды за свою коротенькую жизнь. Неприятно и странно было. Но не страшно.

Белка огляделась: что можно принести в деревню и предъявить Свитти, чтобы доказать — она действительно тут была и не забоялась? Миску с присохшими остатками каши? Старый веник? Сухие рыбьи кости? Треснувший глиняный жбан с паутиной внутри? Совок для золы? Как на грех, ничего особого, колдовского Белка вокруг себя не видела. Метелки сухих трав разве — но у старухи Краклы такие же висят, а она знахарка, не ведьма. Чем доказать, что Белка здесь была, не побоялась не только подойти к избе, но и внутрь залезть? Где же он прятал-то все свое колдовское барахло? И куда девался сам? Или правду говорят, что колдун, когда помирает, его черти на последнем вздохе, но еще живого, в подземный край уносят?..

Жилище выглядело убогим и нищим, даже хуже чем собственное обиталище Белки. Тут было сыро, темно и пахло плесенью пополам с отсыревшей сажей.

Врали, думала Белка. Они про колдуна все врали. Или не было тут никакого жилища колдуна, просто путевая избушка, колдун появлялся только летом, травы собирал. Или то был вовсе не колдун, а обычный нищий старик, которые какие-нибудь корешки копал или свистульки делал, в город продавать ходил, колдуну прислуживал, от самого колдуна Хроду только письма и лекарства носил. Видела этого старика в деревне Белка пару раз издали. Какой из него колдун? Обычный дед, шляпа на нем городская, очень старая, по полям рваная, и всех волшебных дел. А что в лесу задерживался — так с голодухи и от худой жизни в медвежью берлогу заберешься да медведям прислуживать будешь. Это Белка знала по себе. Может, такой же неученый, как она. Не продвинувшийся в науках, и потому оставленный за пределами жизненной борозды. Вот вам и все колдовство в избушке. А говорили-то!..

Ей совсем перестало быть страшно. Она даже опасаться хоть в малой степени чего-то перестала. На минутку погрустнела, пожалела старика. За его отшибленную от общины жизнь, за одиночество, за такую же никчемность, как у нее. Потом грусть прошла. Белка приосанилась. Походила по избушке, поскрипела кривыми щелястыми половицами. Похозяйничала: подвинула табурет ближе к столу, раздавила пальцем пару сухих мух на окне. Пар озлобленности на Свитти и его соучеников был, да весь вышел. Ну и... первый раз, что ли. Это вечная война людей, которые друг другу не нравятся, но вынуждены жить в ограниченном пространстве и в замкнутом кругу деревенских сплетен. А сплетни никого не щадят, даже старого Хрода. Белка вернется в деревню и придумает, как отплатить. А что не доказала ничего и никому — так она самой себе доказала, это важнее. Что не побоится в дом мертвого колдуна зайти, ногами потопать и все здесь потрогать.

А, может, наказать их всех в деревне? На ночь в избушке остаться? Дверь надежная, изнутри щеколда. Дровница под стеной не пустая, хоть и заметена почти целиком. Если поискать, сухие дрова найдутся. Можно в печи огонь развести, согреться, просушить одежду. А то варежки насквозь промокли, на рукавах зимнего подергайчика, скроенного из остатков чужой шубы, висят и тают сосульки после копания в снегу. А Свитти пусть побесится, на свое темечко злых сплетен и оговоров пособирает.

Может, его даже накажут, если он правду скажет — что сироту обидел, а она после в лес убежала. Хродиха баба строгая, вечером придет спросить работу, а Белки-то нету! Не вернулась из лесу, куда с утра за хворостом пошла. А проверить следы — по следам все ясно станет. Видно, как они вокруг нее топтались, как хворост выбили из вязок, как в снегу ее поваляли. Ровно до тех мест ясно, где под елками снега-то и нет, и гадайте там, куда сирота побежала. Может, сразу волкам в пасть.

Да и избушка колдовская совсем не так проста. Бывало, хотели ее найти деревенские по делу, по ухарству или из озорства, так не было ее. Это Белка на азарте сразу к ней прискакала, чуть не по прямой. Лес-то светлый, хоть и снежный. Валежины выбраны, подлесок сгрызли деревенские козы. Не то, чтобы Белке прям так и повезло, просто сказки, будто колдуна в лесу найти не всем дается, не для нее были сказаны. К идеально круглой поляне, в центре которой стоит почерневший покосившийся домик, Белка выходила не раз и не два в своих поисках грибов или ягод. Не приближалась, обегала поляну по краю. Но трудностей в нахождении не испытывала. Наоборот, словно нарочно ее подводило.

За пузырным окошком светило послеполуденное солнце. Белка еще прошлась по дому, заглянула в шкафчик под окном, пошарила по полочкам. Уверенно, по-хозяйски. Обнаглела, укрепилась в мысли, что ей ничего за это не будет.

Нашла кучу мусора, пыли, трухи, мышиного помета. Нашла в горшке хорошую пшеницу. Нашла продырявленный мышами мешочек с горохом, нашла соль. Береста и огниво лежали в отдушинке у печи.

И Белка взялась за дело. Растопила дымную печь, выгнала в дверь дым, накипятила воды, сварила кашу. Подложила еще дров — чужие, никому не нужные, чего жалеть. Главное, печь не перегреть старую, или не угореть. Но в избушке, хоть поизжитое все, потрепанное возрастом, было налажено. И печь подмазана, и кочерга на месте. А что дыму напустилось — так это Белка сглупу поспешила. Заслонка хитрая оказалась вверху. Согрелась, поела и придремала на прислоненной к боку печи лавке. Устала от забот и переживаний.

Вот навсегда бы здесь остаться, думала Белка, засыпая. А Хродиха пусть слезами умоется, что не ценила. И пусть зыркает на Свитти зло — что он ее работницу, такую распрекрасную и рукодельную, у которой под пальцами все горит, этот злой дурак насмешками и издевательствами в лес изгнал. Жаль, не получится. Просто мечты. Белка — она не колдун, одна в лесу не проживет. Ни для охоты, ни для рыбалки у нее нет ни снасти, ни умения. А в доме нет запасов. Кто знает, как колдун перебивался, что ел и что пил. Может, кору древесную в ступе толок, да лепешки пек. Действительно, путевая избушка тут какая-то. Наверное, постоянно в ней и правда никто подолгу не жил...