Ученик лекаря 1510 (тестовый отрывок)

Андрюха позвонил мне далеко за полночь. Я сразу понял, что дело худо.

Андрюха — мой бывший сослуживец, которого я уже вытаскивал на носилках. Грозный чуть не стал для нас братской могилой, но в тот раз пронесло.

После войны Андрюха не вернулся в родное Кемерово, а остался опером в Москве. Я нормально доучился в меде и тоже осел в столице. Не в мажорской частной клинике, конечно, а военном госпитале имени Бурденко. Но это всё дело прошлое.

Мои подозрения подтвердились, как только вошёл в прокуренную квартирку. Андрей, уже совсем седой, сидел в старом кресле и держался за живот. Рядом с ним, на столике, стояла початая бутылка водки. Я устало поглядел на бутылку.

— Забыл, что нельзя при ране? — бросил я старому другу, проверяя замки.

— Тебе часто в пузо стреляли? — попытался рассмеяться опер и снова потянулся к бутылке.

— Не раскисай! — рявкнул я, подходя к старому советскому дивану.

На нём лежало несколько видавших виды подушек. Их я бросил на пол. Андрюха ошалело смотрел на меня, но к бутылке больше не прикасался. Я осторожно приподнял его с кресла, благо возраст и рост ещё позволяли. Затем так же аккуратно уложил на пол. Согнув ноги пациенту, я положил под них подушки.

— Лежи смирно, — холодно сказал я, убирая окровавленные руки другу с живота.

Я всегда становился каким-то злым и отстранённым, когда дело принимало серьёзный оборот. Если Андрей выживет, выпьем с ним и посмеемся, я тот ещё весельчак. Но не на работе.

Входное отверстие было небольшим, выходного я не заметил, пока переносил старого друга. Я открыл свой чемоданчик, вытащил инструменты. Ножницами аккуратно разрезал ткань футболки. Стягивать её с пациента означало тревожить и без того травмированные органы.

— Почему своим не позвонил? — спросил я. Андрюха крепко сжал губы.

— Пацанов подставлю. Они Баранова должны уже сцапать.

— Миорелаксант бы тебе, лучше, — шепнул я сам себе. Были бы мы в больнице, сунул бы оперу трубку в трахею и пусть спит. Но сейчас приходилось уповать только на местную анестезию и молиться, чтобы опер не дёргался слишком сильно.

Я достал шприц, продезинфицировал область вокруг раны.

— Хочешь анекдот расскажу? — усмехнулся я, делая первый укол.

— Что? — Андрей тихо рассмеялся, хотя наверняка это причиняло ему боль.

— Анекдот, — повторил я, заканчивая обкалывать область вокруг раны. Мне нужно было всё время отвлекать немолодого уже мужика во время операции, чтобы он не дёргался слишком сильно. Андрюха, конечно, воробьём был стреляным в прямом смысле. Но всё равно, отвлекать во время такой операции почти необходимо.

— Молись, чтобы не в кишки, — бросил я оперу, но тот уже поплыл. Я натянул перчатки и обследовал пальцами место ранения. Ну, нормально. Пуля, судя по всему, осталась в париетальном листке брюшине.

Я вытащил скальпель, привычным движением продезинфицировал его и сделал надрез. Пациент даже не дёрнулся, явно ожидая от меня анекдота. Я на всякий случай проверил пульс, и вернулся к животу. В чём-то моему придурку повезло — раневой канал был неглубоким и, хотя бы не петлял. Он проходил от живота, и выше, к желудку. Всё-таки кишки остались невредимы.

А потом в коридоре послышались шаги. Я напрягся, но останавливаться было нельзя. Даже если за моим другом пришли, чтобы закончить начатое. Пациент лежал передо мной, и даже если бы он не был моим боевым товарище, я был обязан закончить операцию. Если остановлюсь, Андрюха точно умрёт.

Нужно отделить омертвевшие ткани. Стук в дверь. Аккуратная работа скальпелем. Крики в коридоре. Вставить тампоны, чтобы откачать лишнюю жидкость. Грохот. Вытащить пулю. Застряла ровно в брюшине, прям в листочке. Счастливчик. Дверь слетела с петель.

— Отойди от него, отец, — тихо и почти ласково сказал один из бандитов.

Оба они уже направили на меня пистолеты.

— Вы к нему не подойдёте, — устало ответил я.

— Ты что, клятву Гиппократу давал? — рассмеялся второй. Я кивнул.

Из-за пояса Андрея всё ещё торчал старый пистолет Ярыгина. Я успел выхватить его и выстрелить дважды. Не знаю, обоих бандитов я завалил перед смертью, или только одного. Кто-то из них всё равно успел пальнуть. Но я помню последнюю мысль «Надо нормально всё зашить», а дальше, только темнота.

***

Следующее, что я помню, это просторный зал с высокими потолками. Не слишком удобный лежак на полу, и громкий женский голос:

— Балдассаре! Балдассаре, мелкий ты засранец! Хватит валяться, во имя Господа, тебя ждёт господин! Балдассаре, если не выползешь на свет Божий, клянусь, я тебе сама обратно запихаю.

Говорили на итальянском, и это меня смутило. Итальянский я худо-бедно помнил, благодаря одной весьма болезненной любовной истории из студенческих лет. Я приподнялся на локтях, когда в огромный зал влетела молодая, полная девушка.

Ей было лет тридцать — тридцать пять. Крупная, с широкими бёдрами и узкими плечами. Румяная, мясистая, кругленькая почти везде, начиная с лица. Она уперла пухлые руки в бока и уставилась на меня.

— Балдассаре! — снова закричала она.

— Сеньора, сеньора, — вдруг появился новый голос. Я, всё ещё ничего не понимая, повернулся на звук. Голова гудела.

Среди множества деревянных скамей — я что, в церкви спал?! — бежал мужчина в чёрной сутане, с высоким воротником.

— Сеньора, прошу вас, не шумите в доме Божьем! — произнёс священник, добежав до нас. Девушка смерила его презрительным взглядом, фыркнула и подошла ко мне.

Я хотело было что-то сказать, но меня уже тут же схватили за ухо и поволокли прочь из церкви.

— Простите, падре, — усмехнулась девушка. — Я уведу его тихо.

— Не надо меня никуда уходить, — попытался я вспомнить несколько слов на итальянском. Вышло, к моему удивлению, весьма сносно. Будто мозг сам помогал мне в это. Проблема была в том, что голос оказался чужим. Писклявым, ещё не сломавшимся, подростковым. Сколько мне лет вообще?

— Оставьте мальчика в покое, он работал всю ночь! — священник даже топнул ногой. Девушка остановилась и мне удалось вырваться. Растирая пальцами покрасневшее ухо, я хотел было поинтересоваться, кто эта девушка и что ей от меня нужно. Но только раскрыв рот, сразу же сообразил — куда умнее сейчас будет смотреть и слушать.

— Какой он мальчик! Почти мужчина, уже пятнадцатый год! — крикнула она.

— Прошу вас, не шумите. Он хороший работник, но вчера случился неприятный случай…

— Никто не просил его работать у вас! — заявила девушка, снова уперев пухлые загорелые ручки в бока.

— Его доброе сердце просило прийти и помочь детям Божьим, — назидательно произнёс священник. У меня наконец-то появилось время его разглядеть. Худой, высокий, с длиннющим носом и тонкими очками, сидящими на этом носу. Средней длины тёмные волосы торчали во все стороны.

— Его доброе сердце надеялось на то, что монашки будут купаться! — рассмеялась девушка. — Или думаете, я не знаю своего сына?!

Сына. Вот теперь дела стали совсем дрянными. Я начал пятиться назад, но девушка рысью бросилась ко мне и снова схватила за ухо.

— Куда ты, чёртов идиот! — прикрикнула она. — Сеньор Фракасторо будет чертовски зол!

«Мама» произнесла слово, которое мне будет довольно сложно перевести. Означало оно то, что совершенно незнакомый мне человек будет в очень грубой форма раздосадован. Дам подсказку: кто-то будет расстроен так сильно, что превратится в мужской половой орган. В русском это слово используют скорее для выражения удивления, а вот в итальянском, для выражения злости и досады.

— Да кто такой ваш сеньор Франт Касторкин?! — прошипел я, снова стараясь вырваться из нежных материнских рук. Я почти оставил противнику верхнюю часть уха, но всё-таки сумел отступить на пару шагов и спрятаться за священника.

— Падре Алесандро, прошу вас! Образумьте его, — видя, что напор и нахрап не слишком работают, девушка (мне всё ещё было трудно назвать её матерью) решила сменить тактику.

Священник вздохнул. Он обернулся ко мне и спросил:

— Ты же так гордился вчера, что сеньор Фракасторо согласился взять тебя в слуги.

О вчерашнем дне я помнил ровным счётом ничего. Оставалось только виновато развести руками и сказать:

— Я переволновался.

— Ох, Балдассаре, это совершенно нормально, — падре Алесандро присел на корточки, края его сутаны опустились на каменный пол. Наши глаза оказались на одном уровне, и я наконец-то признал то, во что так не хотелось верить. Я оказался в теле ребёнка.

— Да, мой хороший, мой птенчик, — уже мягче произнесла девушка. — Конечно, ты волнуешься, дело то ответственное. Но нужно идти.

Я посмотрел на священника. Тот положил руку мне на макушку и взъерошил волосы.

— Ты очень сильно нам вчера помог, — с тёплой улыбкой произнёс падре Алесандро. — Никто бы под самую крышу не влез, ты отличный парень. Но сейчас ты нужен матери и сеньору Фракасторо.

— Спасибо, падре, — пискнул я.

Священник благословил меня, и, судя по всему, понадеялся, что мы с «матерью» помолимся вместе. Но девушка лишь поблагодарила падре Алесандро и потащила меня на улицу. В глаза сразу же ударил яркий утренний свет.

— Ну что, успел хоть поглазеть? — рассмеялась девушка. Я не сразу понял о чём она, и решил сперва, будто речь идёт об архитектуре.

— Ну вроде того…

— Грешник, с малых лет грешник, прям как твой папаша, figlio di puttana, — весьма нелестно отозвалась о моей «бабушке» мать. Я уже не обращал на неё внимания.

Всё, что я мог, это раскрыв рот рассматривать огромную церковь, из которой меня утаскивали. А ещё множество каменных домов вокруг и высокие водяные мельницы за ними. Я слышал тут и там плеск воды, смех людей, и у меня кружилась голова.

— Какой сейчас год? — прошептал я, но «мать» меня не услышала. Она всё тащила меня вперёд, мимо уже проснувшегося города. Завернув за один из домов, мы оказались прямо перед небольшим каналом. Бурные воды несли вперёд лодчонки с людьми и товарами.

Мать подвела меня к высокому мостику, где нас уже ждал мужчина лет тридцати. Он был крепким, высоким, с окладистой и густой бородой. Носил темно-бордовую накидку на плечах и черную шапку, совершенно неясного мне фасона. Он улыбнулся, при виде меня. Чуть склонил голову, приветствуя девушку.

— Рад видеть вас, сеньора Буджардини, — сказал мужчина, а потом повернулся ко мне. — Балдассаре, мальчик. Ты выглядишь испуганным.

Я только покачал головой, а потом спросил:

— Какой сейчас год, сеньор Фракасторо?

Я узнал, кто стоял передо мной. Великий человек, для своего времени. Математик, философ, но что важнее всего для меня — врач. Человек, первый додумавшийся до того, что болезни могут передаваться инфекционным путём (а не дыханием Сатаны или через «миазмы»). Фамилия всплыла в моей памяти не сразу, но портрет из старого вузовского учебника по «Истории медицины» сразу же возник перед глазами.

— Одна тысяча пятьсот восьмой, — невозмутимо ответил Джироламо Фракасторо.

— Что с ним? — спросила девушка, которую все называли моей матерью. — Он всё утро странно себя ведёт, сеньор.

— Это волнение, — уверенно сказал Фракасторо, не сводя с меня глаз. Он явно был заинтересован. Я же улыбнулся и вытер со лба выступивший пот.

До Чумы Святого Карла ещё шестьдесят лет. Ну, плюс минус хвостик. Я проскочил мимо самой страшной эпидемии Чёрной Смерти, и встречу последующие уже стариком. Если доживу до них вообще. Впрочем, я же четырнадцатилетний шкет. У меня впереди вся жизнь, чтобы найти способ избавить от чумы до того, как она вернётся.

— Сеньор, — я поклонился. — Для меня честь поступить к вам слугой.

— Прямо-таки честь? — рассмеялся Фракасторо. Я прикусил язык. Во-первых, как бы я не гордился своими знаниями в области медицины, я физически не мог знать всех дат. Написал ли уже Фракасторо свой трактат о распространении инфекций или до этого еще много лет, я понятия не имел. Во-вторых, я всё ещё понятия не имел, что происходит.

Умер и возродился в теле подростка. А где сам подросток? Не дай Бог сейчас проснулся в морге двадцать первого века и лопочет что-то на итальянском.

— Я слышал, что вы очень учёный человек, — ответил я.

— Это лесть, но приятная, — Фракасторо кивнул и повернулся к моей матери. — Сеньора Буджардини, сколько же я вам должен?

Девушка назвала сумму, которая для меня ровным счётом ничего не значила. Фракасторо передал её небольшой свёрток и кошелёк. Девушка заулыбалась:

— Отношения хозяина и слуги очень важны, — сказала она вдруг. — Не менее важны, чем отношения мастера и подмастерья. Прошу вас, сеньор Фракасторо, относитесь к Балдассаре со всей отеческой теплотой.

Она присела в реверансе и склонила голову. Фракасторо положил руку мне на плечо и придвинул к себе.

— Не беспокойтесь, сеньора. Я знаю его отца, так что…

— Ох, сеньор, только не об этом бесстыднике, не об этом чёртовом сифилитике! — взмолилась девушка и плюнула нам под ноги. — Проклинаю тот день, когда полюбила художника.

Фракасторо рассмеялся. Сифилитик, слава Богу, означало не конкретный диагноз, а просто оскорбление. Ну, как мы обзываем людей имбецилами, не имея в виду «умеренную умственную отсталость».

— Он вернётся к вам, как только закончит работу для Папы, — успокаивающе произнёс Фракасторо. — Это хороший человек.

Моя мать только фыркнула и ещё раз посмотрела на меня. В её глазах была нежность, и я всё-таки начал таять. Чуть подался вперёд. Девушка прижала меня к себе, и несколько секунд мы простояли так, никого не стесняясь, прямо посреди улицы. Я умер уже не молодым человеком, свою родную мать похоронил ещё в девяностые. Эти объятия на несколько секунд вернули меня в детство.

Но девушка отстранилась. В её глазах блеснули слезинки, но сеньора Буджардини всё равно улыбалась.

— Веди себя хорошо, и не становись козлиной мошонкой, как твой папаша.

Девушка поцеловала меня в лоб и на этом мы попрощались. Я так и не смог выдавить из себя ни слова. Сеньор Фракасторо увёл меня по мосту на другую сторону канала. Великий мыслитель и врач заговорил со мной, когда мы уже подошли к величественному трёхэтажному зданию, огороженному высоким забором.

Здание было каменным, ровным и квадратным. На крыше были высокие стрельчатые бойницы, то есть, в случае чего охрана могла просто выбраться туда и отстреливаться. На улицу со второго и третьего этажа смотрело множество окон — дом поэтому напоминал паука. Небольшая башенка примыкала к зданию.

По двору расхаживала охрана, и пара мужчин в алых с голубым камзолах стояла у изящных арочных ворот. Охранники держала в руках какие-то стрёмные копья с разветвлённым наконечником. Больше было похоже на очень неудобную вилку, чем на оружие, но я никогда не интересовался средневековым вооружением.

— Ну что, Балдассаре, готов к первому дню работы? — улыбнулся Фракасторо. Я кивнул. Тогда мой хозяин вежливо поздоровался с охранниками, и мы направились во дворик. Нам никто не препятствовал — понятно было, что Фракасторо уже ждали.

Я думал, мы направимся сразу в дом — вблизи он выглядел ещё внушительнее. Но нет, учёный и врач повёл меня по дворику, и очень скоро, мы подошли к небольшому фонтану. Вокруг него было расставлено несколько лавочек, на одной из которых сидел пожилой и очень тучный мужчина.

Рядом с ним суетился ещё один человек. Одет он был скромно, но при этом его пальцы были увешаны кольцами. Я сразу заметил несколько золотых с драгоценными камнями. Если такие снести в ломбард в моё время, можно или год не работать или словить пулю на следующий день. Человек увидел нас и стал совсем хмурым.

— Опять вы! — бросил он Фракасторо. — Я же говорил, мне не нужна помощь.

Мы подошли ближе. Толстяк повернул к нам голову и слабо улыбнулся. Редкая борода на обвисших щеках выглядела неопрятной, а кожа казалась какой-то нездоровой. Щеки висели не как жирные брыли, а наоборот — сухой кожей. Будто бы мужчина очень сильно сбросил вес, но лишь с лица.

Я заметил, что дорогая (кажется, шёлковая, но я не уверен) рубаха была расстёгнута. На груди и животе «толстяка» сидели пиявки.

— Я его позвал, Габриелле, — слабым голосом произнёс хозяин дома. — Сеньор Фракасторо, прошу вас, чувствуйте себя как дома.

— Этот человек больше философ, чем врач, — бросил Габриелле и достал из-за пазухи стеклянную банку. Он открыл её, вытащил длинными щипцами новую пиявку и оглядел пациента. Немного поцокал языком, а затем прикрепил её к груди хозяина дома. Фракасторо лишь с интересом наблюдал за действиями коллеги.

— Что вы встали? — Габриелле словно не мог выдержать уверенного взгляда Фракасторо. — Или делайте что-то полезное, или уходите.

— Прямо сейчас, сеньор Габбини, я занят весьма полезным делом, — с лёгкой улыбкой ответил врач. А «толстяк» недовольно вздохнул.

— Не тебе выгонять гостей из моего дома, Габриелле.

— Простите, сеньор, простите…

Я подошёл поближе. Фракасторо никак мне не мешал. Габриелле бросил на меня презрительный взгляд и вернулся к своим пиявкам. Я заглянул в лицо хозяина дома. Вблизи стал отчетливо заметён желтый оттенок кожи. Белки тоже пожелтели.

— У него же цирроз? — спросил я. Оба врача посмотрели на меня с недоумением.

— Не нужно придумывать, — беззлобно сказал Фракасторо. До меня вдруг дошло, что этот термин изобретут хорошо, если в веке девятнадцатом.

— Печень, — сказал я. — У него больная печень.

Фракасторо подошёл ближе, положил руку мне на плечи. Я поднял взгляд на врача и заметил, что тот с улыбается. В его глазах сиял искренний интерес.

— Удивительно, Балдассаре. Что ты ещё понял?