Училка моих грёз

ДДС — так мы называли нашу преподавательницу по биологии Дарью Денисовну Степанову. Но это прозвище имело и второй смысл: «Доска-два-соска», ибо она была худющей и безгрудой, с какой-то мальчуковой фигурой. Так она еще и прическу короткую носила!.. Облизываясь, мы завистливо поглядывали на Элеонору Евгеньевну — молодую биологичку параллельной группы. Вот у нее была грудь! Даже профессора и доценты приветливо глазели на нее маслеными глазами и не упускали возможности улыбнуться и поздороваться. А другие преподавательницы злобно шептали ей вслед: «Гигантомастия!». Студенты старших курсов часто и цинично обсуждали ее прелести; многие из них мечтательно вздыхали: «Я бы ей отдался!». Другие смеялись: «Такое вымя доить и доить!». Один тип любил декламировать: «Как я мечтаю эту грудь потискать крепко как-нибудь!». Говорили, что выпускники даже любовные записки ей писали...

У меня при виде этой крали сразу становилось тесно и жарко в штанах. А когда я однажды увидел ее в городе, в короткой юбочке с большим декольте, с красивыми стройными ногами во всю длину, с распущенными золотистыми волосами, растекающимися по голым гладким плечам... После этого она часто снилась мне по ночам в разных ракурсах, и я просыпался с мокрыми трусами...

И вот однажды наша «Доска» привела к нам в группу Элеонору Евгеньевну, чтобы та послушала, как проводят занятия более опытные коллеги. «Лианора» (как мы ее ласково называли) села на заднюю парту, а я сидел на передней. Вот досада! Все мои мысли были о ней... А наша «Доска» что-то монотонно бубнила, и я незаметно погрузился в какую-то полудрему...

Когда я очнулся, за преподавательским столом сидела «Лианора» и о чем-то щебетала своим нежным мелодичным голоском. В руках она элегантно и непринужденно вертела толстый карандаш, туда-сюда между своими пальчиками с красным маникюром, и я невольно возмечтал, чтобы у нее в руках вместо карандаша был мой... ну, вы поняли... и чтобы она играла им так же ловко... Конечно, мне опять стало очень тесно и жарко в штанах... Вдруг она выронила карандаш на пол. Он закатился под стол. Я молнией ринулся за ним. Вот он... И тут я увидел совсем рядом с собой ее красивые длинные стройные ножки в ажурных чулочках и в туфельках на высоком каблучке, а в таинственном полумраке ее промежности — белые полупрозрачные трусики, сквозь которые пленительно темнели густые заросли волос. У меня снесло крышу...

Я невольно протянул руку и ласково погладил кончиками своих пальцев ее бедро с внутренней стороны, там, где оно обнажалось от чулка... Нежный атлас ее кожи восхитил меня; я ощутил, как под моей рукой ее плоть сладострастно задрожала... Она даже слегка раздвинула свои восхитительные ножки... Длинная скатерть стола спускалась почти до пола; со стороны не было видно, что я делаю под столом. А «Лианора» все так же журчала о чем-то ласковым и нежным голоском, который лишь слегка задрожал, и его интонации приводили меня в полный экстаз. Я затрепетал и придвинулся ближе к ней... В голове молнией пронеслось:

Под белоснежными трусами

C волнующими телесами,

В истоме сладкой роза спит...

Кудрявый куст меж ног чернеет,

В улыбке влажной губки рдеют,

Бусинка сладкая блестит...

И тут я ощутил сильный толчок локтем в бок и проснулся. Мои трусы были насквозь мокрые, молния на брюках разошлась...

— Эй, очнись! Тебя «Доска» вызывает!.. — прошипел мне в ухо сосед по парте.

— Митрофанов, к доске! — занудно прозвучал голос нашей тощей биологички. — Повтори, о чем я сейчас говорила?

Я вышел и подошел к ней, виновато вперившись в упор в ее грудь... Точнее, в ее отсутствие.

— Ты что, Митрофанов? — удивленно спросила Дарья Денисовна.

— Так Вы же сами сказали: «К „Доске“!» — тупо ответил я, еще не совсем проснувшись...

О том, что было дальше, я уж умолчу...