Удобная позиция

Удобная позиция

Великий роман о любви

Она проснулась в четыре тридцать пять утра, как будто кто-то позвонил ей прямо в сновидение. За окном было молочно-серое небо и пели птицы. Такие же нелепо влюблённые, как она.
 Тридцать семь. На тумбочке - сломанные серьги, телефон без уведомлений и дремлющий кот Васька. 
На кухне заварился крепкий чай, почти чёрный, как вся ее жизнь. Она пила его без сахара, как теперь пьют все женщины, пережившие развод.

Сын дышал во сне - неровно, по-мальчишески. Это было её единственное настоящее.

А он... Игорь был как пыль на чёрной рубашке. Вроде и не видно, а стоит присмотреться - и вся усыпана.
Они встречались уже четыре года. «Встречались» - даже слово какое-то несуразное, глупое, не подходящее. Как будто на вокзале, между пересадками.
Ночевки дважды в неделю.


Он говорил:

- Я не могу чаще. У меня дети.
 И вот это «дети» висело как оправдание на всё - на отсутствие подарков, на безликие праздники, на вечное «не сейчас».
 - У меня стройка, - говорил он. - У меня работа.


- А я? — спрашивала Валерия. - Я у тебя где?

Он целовал её так, как будто всё по-настоящему. А потом исчезал. Как вода из чайника - и осталась только противная накипь.

Она скандалила.
Боже, как она скандалила.
Срывала голос, глаза, ногти.


- У нас нет ничего! Ты просто удобный! 


Он моргал:


- Не говори так. Я тебя люблю.

Любил ли? Уже верится слабо...

И вот в тот день, когда всё должно было быть как всегда - она решила сыграть по-другому. Тихо.
Никаких сцен. Никаких разборок. Только хитрость, только тонкая, женская шахматная партия.

Она сказала ему с абсолютно ясным лицом:


- Знаешь, я тут подумала… Может, нам с сыном переехать?


- Куда? — он напрягся.

- К одному человеку. Он архитектор, старше, кстати, тебя. Он меня очень уважает.


- Какой ещё человек? — голос его сдулся.

- Да так… просто подумала. Ты же занят, ты же всё время с детьми, на стройке, я же тебе не мешаю. Ну, и ты мне — не совсем уже и нужен.


- Подожди. Не спеши.


Он пришёл на следующий день. С глазами, как у пса, которому хозяйка показала палку для битья.

- Я подумал. Я не хочу тебя терять.


-Правда? — она вздохнула как героиня из старого фильма.- А я-то думала, тебе удобно.


Он обнял её - слишком крепко, слишком поздно.
- Давай жить вместе. Я познакомлю тебя с детьми. Давай… поженимся?

Она улыбнулась.
Та самая, редкая улыбка. Складка судьбы на губах.
И сказала:
— Но ведь это же… проще простого.

Но Валерия не согласилась.

Это было вечером, когда липа за окном ещё цвела, а на небе, как на плохом фоне, висела выцветшая луна. Он держал её руки. Очень крепко. Говорил:


- Я же сказал - всё будет иначе. Ты чего хочешь ещё?

Она посмотрела на него так, как будто увидела впервые.


- Не хочу "иначе". Хочу "по-настоящему". А ты - не настоящий.


Он долго молчал, будто не понимал язык.
А потом - ударил. Тихо. Как будто пытался стереть её из своей жизи.

Она упала. Ударилась скулой. Всё в ней замерло.


- Ты с ума сошла? — злобно прошептал он. - Ты всё портишь. Всё!


- Я порчу? - в голосе её не было крика, только ледяное удивление. - А ты что делаешь со мной четыре года?

Кровь текла медленно. Почти изящно, как в тех фильмах, что она любила. Где женщина — всегда сильнее. Только в тех фильмах у героинь были револьверы. А у неё - кот, сын, и треснувшее зеркало.

Он ушёл. Бросил на пол ключи. А может, просто выронил.
В квартире стало так тихо, что даже холодильник, казалось, не дышал.

На утро она сказала сыну:


- Мы больше не будем видеть дядю Игоря.


- Почему? — спросил он, ковыряя манную кашу.


- Он... нас не любит. А мы любим только тех, кто нас бережёт.


Сын кивнул. Он знал - если мама говорит спокойно, значит, это правда. Дядя Игорь - плохой.

Она не пошла в полицию. Она знала: там не поверят. Или поверят — но спросят:
«А чего вы хотели? Четыре года — и вдруг передумали?»
 Как будто любовь - это ипотека, где главное не менять условий.

Она пошла на работу. Он был там.
Смотрел украдкой, как будто она могла взорваться.
Она улыбалась. Как будто ничего не произошло. Но в глазах - у неё поселился кто-то новый. Женщина, которую уже не обманешь. Та, кто смотрит сквозь людей.

Он прислал записку. Почерк — как у школьника. 
«Прости. Я был не в себе. Дай шанс»

Она сожгла записку. Медленно, у окна.
Кот смотрел, как танцует пепел на белой тарелки.

Через неделю она узнала, что у него проблемы. С деньгами. Со стройкой. С бывшей женой - та требует, чтобы он наконец определился, кому он что должен.
Она встретилась с его бывшей. Это было её маленькое расследование. Бывшая оказалась умной женщиной. С потухшими глазами и добрыми глазами.

- Он бил и меня, - сказала та. - Только не сразу. Сначала был ласков. Пока удобно.


- А потом?


- Потом - как ты видишь.


-Почему вы не говорили никому?


- А кто поверит? Он же улыбается. На людях - почти святой. И первое время всегда такой.

Она ушла от бывшей с ощущением, будто вышла из холодного моря. Тело ломит, но дышать можно.

И вот тогда - она решила не мстить. Это было бы банально. Она выбрала… уничтожить его иначе. Словами. Спокойствием. Отказом.

Когда он снова позвал её "на разговор", она пришла в белом пальто и с красной помадой. Вся - как иллюзия. Как мираж, который ты видишь на шоссе, но не можешь догнать.

- Я всё понял, - сказал он. - Я был не прав. Я люблю тебя. Я всё брошу. Построим дом.


- Дом? — она усмехнулась. — А кто будет заливать фундамент? Я? Сын? Или мой кот?

Он начал злиться.


— Ты что, специально? Ты хочешь, чтобы я упал на колени? Хочешь, чтобы я страдал?

Она молча достала из сумки его старую зажигалку. Та самая, которой он когда-то закуривал у неё на кухне.


— Это тебе. На память. Больше у меня для тебя ничего нет.

Он посмотрел на неё с ужасом. С растерянностью. Как будто она — та, кто сломал ему жизнь.
А она... просто взяла и ушла.

Позже он писал, звонил, стоял под окнами.
Она включала музыку погромче.


Сын спросил:


— Мама, а почему все-таки дядя больше не приходит?


— Потому что ты не будешь учиться у плохих мужчин, — сказала она. — Мы больше не повторяем ошибок.

А однажды, спустя месяцы, она узнала, что он женился. На другой. Быстро. Суетливо.


- Представляешь, - сказала его бывшая, - даже фотографий не выложил. Как будто тайно.

- Ну и пусть, - она ответила. - Он всегда был свадебным вором. Взял - и сбежал. Только у меня украсть не смог.

Она снова заварила чёрный чай.
На лице — следа не осталось.
А в сердце — не было пустоты. Был простор. Было место. Для жизни.

На следующий день она отважилась пойти к нему. Прямо в дом. Прямо в сердце.

Он открыл дверь в трусах. В руках — бутылка. В глазах — боль. Такая, как у собак, которых приютили, а потом выгнали.

— Ты чего? — прохрипел он.

Она стояла в коридоре — в бежевом пальто, с распущенными волосами, без украшений. Совсем без защиты.

— Где невеста? — спросила она, беззлобно.

— У подруги, — буркнул он. — Типа «обдумать». Женщины любят думать. Особенно когда всё уже решено.

Она прошла внутрь — без разрешения. Как в старые добрые времена, когда верила, что он её дом.

— Мой малыш тебя ждёт, — сказала она тихо. — Мой сыночек. Помнишь? Тот, которого ты называл "солнышком", когда было удобно.

Он сжался, как будто её голос был серной кислотой, обжигающей его душу.

— Ты пришла напомнить? Или издеваться?

— Я пришла... посмотреть. Стоило ли оно того. Все эти "не сейчас", все "дети", "стройки", "отдыхи без тебя"... Стоило ли?

Он сел. Лицо его было перекошено, будто он плохо играл свою роль и сам же устал.

— А ты думала — я счастлив? — пробормотал он. — Думаешь, я тебя не помню?

— Я думала — ты трус, — спокойно сказала она. — А теперь вижу: ты ещё и слабый.

Он вскочил. Пьяный, растрёпанный, почти комичный. Но с болью — настоящей, вязкой.

- Не трогай меня! Не смей!.. — сказал он, но голос дрожал. — Ты не знаешь, как я…

Он схватил её за руку. Резко.

— Уходи!

— Отпусти меня, Игорь.

— Нет! — закричал он. — Ты же этого хотела. Всегда. Хотела меня сломать, под себя. Дождалась? Теперь наслаждайся!

Он толкнул её внутрь комнаты. Захлопнул дверь. Она хотела уйти — но что-то, какая-то старая, полузабытая тяга, заставила остаться.
— Ты не имеешь права, — прошептала она.
— А ты имела? Все эти годы — иметь меня понарошку?

Он смотрел на неё — с яростью, с тоской. Он хотел её. Не как человека. Как чувство. Как напоминание, кем он был. Когда был живой.

Он прижал её к стене. Пальцы — как плети. Губы — как гвозди. Она не оттолкнула. Не сразу.

— Это... неправильно, — выдохнула она.
— Тогда почему ты дрожишь?

Они упали на пол. Страсть — без красоты. Без нежности. Только телесная тоска. Животная. Глупая. Слёзная. Он жадно искал её, как будто в этом мог найти себя прежнего.

Она позволила. Не из любви. Из слабости. Из старой боли. Из ненависти к себе.
Она была над ним, потом под ним. Он срывал с неё пуговицы, как сорвал бы воспоминания, если б мог.
Он кричал её имя, она — молчала. Только дышала. Глухо. Стыдливо...

Когда всё закончилось, он заплакал. Настоящими, мужскими, редкими слезами.
— Прости… — сказал он, глядя в потолок. — Я всё сломал. Я сломанный человек.
— Не всё, — сказала она. — Я — целая. Ты — нет.
— Останься. Пожалуйста. Я не могу без тебя.

Она встала. Подобрала блузку. Застегивала медленно, как будто насмехалась над его виной.
— Ты можешь. Просто не хочешь. Это — твой выбор. Не мой.

Он снова схватил её за руку, но уже не с яростью — с отчаянием.
— Я тебя люблю, Лера… Ты — моя.
— Нет, Игорь. Я — своя.

На улице пошёл дождь. Летний, слепой. Она вышла без зонта. Села в такси. Смотрела в окно, как на стекле оставались следы — капли, похожие на следы пальцев, будто кто-то просил не уходить.

Сын позвонил.
— Мама, а ты где?
— Уже еду. Куплю нам по мороженому.
— Шоколадное?
— Да. Шоколадное. Наше.

Она вытерла слезу. Только одну. Всё остальное — не стоило даже воды. Дождь все смоет, Лерочка, не обессудь.

Однажды пришла смска от Игоря.

— Просто… мы можем иногда. Без лишнего. —
Он говорил это, будто предлагал выйти за угол и съесть вместе мороженое.
Валерия смотрела на него, как на прохудившуюся маску. Смешно, что это когда-то было лицом любимого мужчины.

— Ты про что сейчас? —
Она держала чашку кофе, а между пальцев — ледяное безразличие.
— Ну… Встречаться. Тайно. Без глупостей. Без «семьи». Мы же взрослые люди. Ты хочешь, я хочу…

— Нет, Игорь.
Голос её звучал, как выстрел в пустом театре.
— Почему?
— Потому что я — не «иногда». Я либо всё, либо исчезаю. Навсегда.

Он попытался дотронуться до её руки. Она отдёрнула. Медленно. Как будто стряхивала пепел.

Через неделю всё случилось, как в плохом сериале: его новая жена — Марта Рогова — с девичьим именем, лицом кошки и характером бешеной твари, ворвалась к Валерии на работу. Прямо в бухгалтерию. Прямо в девять ноль пять утра.

Валерия только сняла пальто. Утро было тяжёлым, как будто ночь просочилась в кофе, и вся усталость проникла в тело. Она села за компьютер, поправила волосы и открыла отчёт. Всё как всегда.

В дверь даже не постучали.
Она вошла — Марта.
В коротком сиреневом пуховике, с распущенными волосами и видом человека, который точно знает, где у противника слабое место.
— Ты.
Голос — звонкий, истеричный, с оттенком девичьей мстительности.

Валерия подняла голову.
— Доброе утро.
— Заткнись. У тебя нет прав говорить мне что-либо.

Несколько женщин из коллектива — Зоя Николаевна, Татьяна с маркетинговго отдела, даже юная Кира из архива — повернули головы. Но никто не вмешался.
Лица — окаменевшие. Как будто они стали зрительницами театра, в котором всем всё давно понятно.

— Я знаю, что ты делала. С моим мужем. —
Марта подошла ближе.
— Думаешь, если ты постарше, у тебя лицо грустное и сын — это даёт тебе право забирать чужих мужиков?

— Я никого не забирала, — спокойно ответила Валерия. — Он приходил сам. И уходил тоже сам. Не держала.

— Ты... — Марта ударила.

Пощёчина была не киношной. Она была настоящей: резкой, тяжёлой, с кольцом. Валерия почувствовала, как кожа рвётся.
Она попыталась отступить, но Марта вцепилась в волосы.

— Да ты вообще кто?! Ты думаешь, если в сорок вдруг захотелось любви — можно влезать в чужие семьи?

— Прекратите.
Тихо. Не крик. Просто просьба.

— Ты тварь! — Марта снова ударила. По губам. Потом — по затылку.
— А ты дурочка, — сказала Валерия, у которой текла кровь из рассечённого уголка рта, — думаешь, ты — исключение? Ты — просто новенькая.

— Может, хватит уже, а? — вяло произнесла Кира.
— Пусть разбираются, — сказала Татьяна. — Нечего было лезть в чужое. Молодая — вот и своё защищает.

— Я не защищаю, — всхлипнула Марта, — я себя спасаю от этого... вранья! От старой лжи!
И она выронила сумочку. Помада выкатилась на пол, как символ её тщеславия.

— Ты, старая шмара! — закричала она, сжав кулак и врезав со всей силой.
— Пожалуйста, выйдите… — начала Валерия.
Но Марта не слушала.
Она врезала ей по щеке так, что кулоны на люстре зазвенели, как в раскаянной исповеди.

— Он мне всё рассказал, понятно?! Всё! Ты грязь! Ты старая! У тебя сын! Тебя даже трогать тошно!

Валерия не ответила.
Не было смысла объяснять кошке, что ты — луна.
Она просто подняла голову. Вся в крови. Как богиня войны в белой блузке из "Массима Дутти".

— Когда ты вырастешь, Марта, ты вспомнишь меня.
— Сдохни! —
И юная Марта, словно героиня своего провинциального ада, выбежала вон, уронив два лака для ногтей из сумки.

Валерия не плакала. Подняла платок со стола. Приложила к губе.
— Ты должна гордиться собой. Твой спектакль прошёл успешно. Даже аплодисменты были.

— Ненавижу тебя! —
Марта развернулась и ушла, хлопнув дверью.

После — было молчание.
Длинное, вымученное.
Валерия стояла у зеркала. Щека — распухла. Губа — лопнула. Плечо болело от рывка.
Она обернулась.
— Кто-нибудь видел, что произошло?

Пауза.

— Да ладно тебе, Лер, — пожала плечами Татьяна. — Ну, с кем не бывает. Молодая, глупая. Ревность. Да ты сама — не дура. Зачем провоцировала?

— То есть это я виновата?
— Никто не говорит, что виновата. Но ты же знала, что он женился. Зачем туда лезть?

— Я никуда не лезла.
— Ну да, ну да, — усмехнулась Зоя Николаевна. — Только почему-то он у тебя под дверью стоял. Мы ж всё видим. Глупая ты.

Валерия собрала бумаги.
Пальцы дрожали.
Люди вокруг — будто из пластика. Из тех, что улыбаются в коридоре, но думают: «А нечего было себя строить».

Они не были злые. Просто... пустые.
И всё, что не укладывалось в их тёплый офисный мир, вызывало у них отвращение.

Валерия прошла мимо них — как по воде.
Они раздвигались.
Но не для неё — а от неловкости.

Она вышла из кабинета. В коридоре был запах пыли и дешёвых духов.
В лифте она посмотрела на себя.
Глаза — чуть красные.
Щека — багровая.
Осознание — полное: ты одна. Даже среди людей, с которыми пьёшь один кофе десять лет подряд.

Полиция пахла дешёвыми пончиками и мертвым вниманием.
— Побои? Где?
— Вот. Щека. Вон фотография. Вот справка.
— Кто бил?
— Марта Рогова. Жена Игоря Рогова.
— А... это этот строитель? Угу.

Участковый, мужик с лицом вечной оттепели, покрутил бумажки, почесал грудь под рубашкой.

— Мать, у меня тут бандиты с района крышу сносят, режут людей за бабки, а ты с драмой своей.
— Это не «драма». Это — нападение. Я подаю заявление.
— Ну подавай. Только не жди, что по звонку из театра тебе тут стоя хлопать начнут. Я тебе не режиссёр и разбираться в бабском деле не буду.

Она встала. Оставила заявление на столе заявление. Молча.
Рядом мальчик в синей кофте рыдал — его мопса сбила машина.

Мир был одинаково равнодушен ко всем.

Вечером она наполнила ванну.
Вода была слишком горячей. Именно такой и должна быть вода, если ты хочешь смыть из себя чужие прикосновения.
Сигарета — как штатив. Держит голову ровно.
На радио шёл старый спектакль:

— Я никогда тебя не забуду…
— Почему?
— Потому что ты был единственным, кто не боялся моей темноты.

Валерия слушала. Пузыри в воде трескались, как нервы. На зеркале — капли пара. На губах — ни слёз, ни слов.

Она лежала в воде, как в женском одиночестве. Красивая, сильная, забытая.
Ванная была её храмом. Здесь она позволяла себе не быть героиней.
Просто женщиной. С разбитым лицом. С целым сердцем.

Сын пришёл, тихо постучал:
— Мама, ты там?
— Да, малыш. Уже выхожу.
— Я сделал бутерброды. Хочешь?

Она вынырнула. Грудь обожгло от холодного воздуха. Горячая ванна распарила ее.
— Очень хочу, — сказала она.
И выключила радио. Там всё равно врали. Как всегда.