Удравший с апокалипсиса. О сложности засолки лесных грибов на орбите Юпитера

Текущий статус: функционал отключен или заблокирован.

Место наблюдения:

Усадьба.

Василиса Сергеевна поправила плед на коленях и попыталась распрямиться, но спина не позволила. Дело это понятное — с тем, что боль в спине останется до конца ее дней, она уже смирилась. Смириться можно со всем, даже с тем, что ей попросту суждено превратится обычную горбунью. Потому было даже к лучшему, что от мужа не было и не будет вестей. С этим фактом Василиса смирилась уже лет пять как. Детишек Бог послал и ладно. Жаль только, что смерть к рукам не прибрала лишь двоих. К жизни осталось пригодно только гостевое крыло усадьбы, но и то — грех жаловаться. Жаловаться грех. После тридцати двух лет жизни Василиса это прекрасно понимала. Понимала и то, что, видимо, такая ранняя и болезненная старость — что-то семейное. Дед, герой войны с Турками, так к в двадцать семь отдал Богу душу. Понимала и то, что последние ее кредиторы, как оказалось, люди на руку не чистые, так просто не оставят всё растущие процентами займы.

Не понимала она только одного — за что недужный склад тела передался ее детям. Но это бессильная тоска сейчас откатилась на второй план. Ведь сегодня, помимо обычных кредиторов явился какой-то хлыщ.

— Марфа! — позвала она дворовую девку. Впрочем, какую еще “девку”? В сорок пять годков эта клуша, хоть и раздалась в ширь, а выглядела румяной, здоровой, крепкой.

Глянув в еще не совсем непроглядную темноту за окном, Василиса Сергеевна даже потянулась к лучине, чтобы запалить ее, а свечу оставить на потом (раз вряд ли уже притронется к чтению), но передумала.

— Что хотели, барыня? — спросила вошедшая девка и неодобрительно покосилась на горящую без толку свечу. Ведь Василиса не смогла придаться этим вечером чтению или рукоделию, а по такому случаю можно было ограничиться и лучиной.

— Слышала я звук со двора. Проверь, пожалуйста, что-то не спокойно мне.

— Так пес не лает, значит, никто там и не залез, — отмахнулась она.

— Твоя правда. Только ты всё ж-таки проверь, — нахмурилась Василиса Сергеевна.

— Мне ж еще сметану бить и бить. К завтрашней ярмарке не управлюсь, — заканючила девка.

— А и не надо завтра на ярмарку.

— Так что ж это вы, барыня? Сразу и не надо. По поводу того асессора переживаете?

— Честно скажу, по секрету скажу, переживаю. Дурной он какой-то и не асессор, — призналась Василиса, — ну скажи на милость: пришел эдакий франт. Платье ладное, европейское, хоть и странноватое, но, видать по моде заграничной, раз так ладно скроено. О модах современных вести до нас не скоро доходят. Точно не для Руси, матушки, в такой-то сезон. Белое и…

Помещица покачала головой, заново прокручивая в уме первую встречу:

— ...но туфли каковы? А так ведь… он ведь пешим ходом до усадьбы пришел. По осени-то. Меня муж мой…

Скепсис скользнул при этих словах по лицу Марфы, но тут же был изгнан нервным жестом старушки.

— …муж мой как-то описывал мне, прости Господи, сутенеров французских, — продолжила помещица, — у них особым шиком было затащить какую-то обедневшую дворянку русскую на работу паскудную.

— Да что вы говорите-то такое, барыня?! — с упреком сказала Марфа.

— А вот и говорю, что предостерегал меня муж мой… и не кривись! Предостерегал от таких господ. Ткань платья-то его явно не из простых. Даже не видела я такой прежде. И после прогулки, до нашего-то имения, туфли-то чисты, чай не сияют!

— Да, барыня, — возразила Марфа, — простите, что так говорю, но не в таком вы здоровьи, чтобы вас даже во французский срамной полон загонять. Хотя леший их нечистых знает, какой разврат у них в модах…

— Не про себя волнуюсь. Про Аринушку и про Митю, — покачала головой Василиса, — очень уж тот мужчина сподобные речи рассуждал. И с акцентом странным, не французским, не немецким.

— Да не очень-то сподобные, барыня. Уж получше, чем те ростовщики клятые. Те ж и до угроз уже доходят! Только вашими стараниями имение стоит! Вы, барыня, иной раз на них так зыркнете, что они и отползают, как гады болотны. За стойкостью вашей барыня, тут и остаюсь, — попыталась успокоить Марфа.

— Это что ж ты такое имеешь в виду? — нахмурилась она.

— То и имею, барыня: лучше я буду единственной дворовой у барыни, которая не тиранит и держится за поместье, чем пойду десятой девкой к помещикам, какие меня сразу по нескольку раз оприходуют. А еще за смиренье ваше. Вы, барыня, не стесняшися, супротив принятых порядков: и кормилицей, и нянькой своим дитяткам ущербным стали. Такое сми…

— Не смей их ущербными называть. Они дети мужа моего, героического офицера, наградами и дарованным дворянством титулом отмеченного, — холодно перебила Василиса.

— Так не со зла же, барыня. Как есть — болезные они от рождения. Не дурными же я их назвала? Богоугодное же дело за калечными детьми так присматривать. И за то вас отдельно уважаю. И каждый день за дитяток ваших молюсь. Да и вы, барыня, простите, что с советом суюсь, молитесь чаще, а то вы только утром и веч…

— Не о том сейчас речь, — жестко оборвала Василиса Сергеевна, — я уж за детей своих и к старцам поломничала, а толку — что? Не о том теперь думать надо. Сейчас. Сейчас же сходи и проверь, не заявился этот франт к нам на двор или дружки его. Вот прямо сейчас и сходи.

Подождав, пока Марфа выйдет, она с трудом поднялась со стула, с еще большим трудом встала на колени перед образами и согнулась в молитве. Пойти и навестить своего Митю в горячке, она не могла, могла только молиться. Схоронить уже третьего ребенка она не боялась. Боялась она другого — повторявшиеся моменты просветления, когда умирающие дитятки на минуту-другую приходили в себя и смотрели на нее, то ли с изумлением, то ли с просьбой — у них спадал жар, они тянулись к ней с какой-то надеждой, ожидая чего-то, чего она дать не могла.

* * *

Закончив с пререканиями, Марфа вышла в коридор и проследовала к выходу из усадьбы. Болезная помещица, честно говоря, вызывала у нее всё больше жалость и какие-то смутные неприязненные чувства. Но Марфа не совсем врала, когда говорила о том, что уважает эту кошелку за смирение и за оставшийся норов — каким-то чудесным образом барыня сдерживала натиск кредиторов. Правда, вечные причитания барыни про своего “мужа” вызывали бурю чувств. Марфа видела этого “мужа” лишь пару раз, и при виде его испытала только оторопь и страх. Он выглядел диким зверем в самом плохом смысле. Явись такой помещик управлять усадьбой, пролились бы реки крови. Это, конечно, если бы в имении осталось достаточно крепостных. А раз из крепостных, по сути, осталось только парочка дворовых (Мокар и, собственно, она сама), то первой жертвой могла бы стать именно Марфа. Насколько было известно от Мокара-распорядителя-конюха-камергера, горе-муженька барыни теперь уже не было среди живых. Но хозяйке поместья об этом пока никто официально не докладывал. Да и дело ли слухи докладывать? Марфа надеялась на то, что государство Российское (или дядюшка помещицы, отправлявший деньги на содержание), скоро выкупят обросший долгами клочек имения — ведь не пышащая здоровьем барыня должна была приставиться довольно скоро. А там уж — как Бог даст.

Марфа вышла из помещечьего дома и огляделась. Макаров пес не издавал ни звука, да и в остальном было довольно тихо. Никакие разбойники или воры во двор не пробрались.

Отогнав прошлые мысли, Марфа вернулась к недавно услышанному.

Всё-таки барыня была барыней. Да еще и не побрезговала воспитывать своих ущербных деток, которым бы в обычной деревне или городе просто шею бы передавили, чтоб не мучались — но барыня грех на душу не взяла, а смиренно несла тяжелую ношу, без помощи нянек и кормилиц (за неимением оных). Подобных высот смирения от бар не увидишь, да не дождешься, потому нельзя было предавать Василису. И на блажь всякую, вроде просьбы проверить двор, стоило честно отозваться и исполнить. И, раз не понравился барыне тот столичный асессор, то надо и самой задуматься.

— Хотя с чего она так взволновалась? — проговорила вслух Марфа, — господин тот, как асессор или как ревизор себя вел, но так при нем девчушка была, значит, не по службе. Потому и думать не о чем.

Марфа вспомнила короткую встречу с асессором и его спутницей. В принципе, девушка была довольно мала ростом и с очень холеным, как будто фарфоровым, лицом — прямо-таки как голландская статуэтка за стеклом дорогой лавки, какую она видела как-то в детстве. Но эта госпожа выглядела даже более нежной, невинной и ранимой.

— И называл он ее… как он назвал ее? “Мой телохранитель”. Ну ясное дело — только таким девушкам и хранить тела таких щеголей… — сказала она вслух, пытаясь своим голосом отстранить сомнения.

После честного обхода двора усадьбы не обнаружилось никого.

Но несуразность просьбы барыни, побоявшейся, что история с визитом этого асессора может дойти до визита бандитов, никак не шла из головы.

— А ведь правда, — сказала себе Марфа, — с чего такому навещать барыню? Пусть она и из знатных, только голытьба сущая.

В голове всплыло иностранное слово “импресарио”.

— Не в бордель продать он хочет, а в цырк уродцев. И не барыню… а деток ее. Старшая-то вообще срам, от манер ходьбы-то еёйной сама иногда со смеху чуть не покатываюсь.

С одной стороны такое будущее показалось Марфе даже неплохим — по крайней мере детки города разные увидят, да честных людей посмешат. Но с другой — барыне уж точно не понравится. И с этим надо было что-то делать.