Ужас Анабарской долины

Точка высадки: Анабарское плато. Якутия

Время событий: март 1984 года.

Вертолет снизился над тундрой, разметая вихрями снег. Металлическое брюхо дрожало, пилоты держали высоту, пока проводник не махнул рукой — здесь. Машина опустилась на наст, роторы еще вращались, когда задняя створка откинулась, и команда приступила к выгрузке. Сначала спустили три тяжелых, промерзших «Бурана» с санями, закрепленных ремнями. Потом ящики с инструментом, топливом, палаткой, продовольствием. Металл звенел, собаки скулили, тундра глотала звук. Профессор Олег Петрович Калугин стоял у точки посадки, прижимая меховую шапку рукой. На лице проступали следы усталости, но глаза внимательно следили за приземлением. Перед вылетом за несколько дней до экспедиции, по иронии судьбы, ему исполнилось пятьдесят пять, и он двигался размеренно, как будто каждое действие было давно просчитано. Пашка-Радист, двадцатипятилетний весельчак-балагур, любимец всего отдела Географического общества Академии наук СССР, бегал вокруг ящиков, размахивал руками, пытаясь комментировать каждую мелочь, хотя толку от этого было мало.
— Смотри, Серега, живыми до весны дотянем, орден дадут. А мертвым памятник отвалят с барского плеча, — крикнул он, сгибаясь, чтобы отвязать трос.

Братья близнецы, Сергей и Анатолий Соловьевы, двигались молча. Старший, Сергей, вел записи в блокноте, коротко фиксируя координаты, температуру, направление ветра. Младший, Анатолий, или просто Толик, как все его называли, проверял крепления саней, подгонял двигатели. Оба были разными при одинаковом лице: один задумчивый, другой раздражительно-резкий. Проводник, чистокровный якут по имени Ньургун, стоял чуть в стороне, в меховой парке, с глазами щелками, не отводил взгляд от горизонта, следя в то же время и за собаками.
— Мой сказать, место не доброе. Старый люд знать, здесь плохой ветер жить, — перекрикнул он гул вертолета.
— Мы не суеверные, друг. Нам наблюдать, не молиться, — в тон ему крикнул Калугин.

— Ваш дело, — проводник пожал плечами. — Мой говорить, чтобы потом не сказать — не предупреждать.

Собаки — две серые хаски, Вьюга и Рой — бегали вокруг, будто чувствовали приближение одиночества. Когда последний ящик оказался на снегу, пилот поднял руку. Калугин коротко махнул в ответ. Турбулентные вихри подняли машину с земли, закручиваясь воронками, машина пошла на взлет. Белая пыль вертолетного снега еще не осела, когда тяжелый гул удалился, оставив над плато только тонкий писк ветра. Лопасти мелькнули на фоне тусклого неба, машина исчезла за отрогами. Пять фигур и две собаки остались стоять одни среди тундры. Среди вечной мерзлоты. Кругом белое безмолвие, равнина до горизонта. Ни следа, ни движения, лишь ветер, режущий лицо.

Пашка, сунув руки в рукавицы, осклабился:
— Ну что, товарищи исследователи, теперь нас можно считать официально пропавшими без вести.

— Типун те на язык, — суеверно сплюнул Сергей, старший из братьев. — Меньше болтай, нехристь.

Ньургун повернулся на север, посмотрев туда, где стояли темные заиндевелые холмы-сопки, выступая как древние спины великанов.
— Там, — сказал он. — Мамонт спать под землей. Вы копать там. Но место помнить. Очень старое место.

Калугин кивнул.
— Сначала лагерь, потом копать. Дисциплина превыше всего.

Разгрузка началась споро. Распаковка вещей, амуниции, снаряжения заняла оставшуюся половину дня. Развели первый в тундре костер. Снег скрипел под ногами, ветер менял направление каждые десять минут. Над ними в небе уходили в серость полосы облаков. Собаки зорко наблюдали за местностью, прирученные не только для груза, а и к охране. Калугин скатился на наст, поправил меховую шапку, глянул на прибор в руке.
— Минус сорок один. Весело, — сказал он без выражения.

Пашка-Радист сразу присел к ящикам, извлек рацию, начал осматривать провода.
— Ага, ща глянем, что нам Большая Земля скажет. Пока не сдохла, антенна работает… ну, до завтра точно доживет, — бормотал он. — Здрасьте, забор покрасьте, айда палатку ставить!

Толик с братом переглянулись. Старший покрутил у виска.

— Уже поставили, бестолочь, пока ты с проводами здоровался.

Ньургун стоял чуть в стороне, глядел на север, где над линией горизонта дрожал холодный свет.
— Место плохое, — произнес он негромко. — Здесь старые шаманы не ходить. Здесь земля гудеть.

— Земля у тебя везде гудит, — сказал Пашка, вытаскивая металлические колышки. — Ты, брат, сам не гуди, а то спать не дадим.

— Мой не шутить, — спокойно ответил Ньургун. — Здесь пропал Третьяков. Я слышать. Люди копали лед. Потом не вернулись. Только один олень пришел без упряжи. Так говорить мой народ.

Калугин повернулся к нему.
— Про Третьякова слышали все, — сказал он тихо. — Но рассказывать у костра буду я, Ньургун. Хорошо? А ты пока дров добудь, коли найдешь.

К вечеру поставили обе палатки: одну для приборов и рации, вторую для себя. Снег утоптали, натянули брезент, воткнули флажки, проверили «Бураны». Двигатели подались с хрипом, но завелись. Пар шел густой, запах отработанных выхлопов въедался в холод. Олег Петрович записал что-то в походный журнал. Некогда аккуратный почерк ложился неровно, рука чувствовала мороза. Заполнив последнюю строчку, поднялся, подошел к костру, где уже кипел чайник, а Пашка, закутанный в ватник, сушил носки на палке.

— Ну чё, прох-фессор, — хохотнул он, — налей кипяточку в душу, а то задница примерзает к скамейке.

Калугин усмехнулся.
— Налью. Только с чаем.

— А может, с чачей? — с надеждой спросил тот. — Я бы чачи запиздрячил.

— С чаем, — отрезал Калугин. — Перебьешься. Нам еще два дня до раскопа. Вот как первый раскоп сделаем, тогда по сто грамм за удачу.

Огонь потрескивал, отбрасывая рыжие отблески на лица. Небо над головами висело низкое, с крупными звездами. Тишина вокруг стояла не земная, и только хаски ворочались у края света, вздрагивая на каждый отдаленный треск. Калугин отхлебнул чаю, поставил кружку, глянул на Толика с Пашкой:
— Сергею не рассказываю, он знает не хуже меня историю этого края. Якуту тоже, парень местный. А вот вам, оболтусы, полезно знать так что слушайте.

— Валяй, академик. Разрешаю.

Получив подзатыльник от Сергея, Пашка умолк в тряпочку.

— Про эти места известно немного, — начал Калугин. — Анабарское плато считается самым древним геологическим пластом Сибири. Здесь породы архейского возраста, а под ними ледовые карманы, не тронутые с тех пор, как тут еще жили мамонты. В семидесятом году геолог Третьяков повел сюда отряд. Цель была, вскрыть пласт мерзлоты, где нашли кость с неестественным изломом. Вроде как с просверленной дыркой. А это уже попахивало сенсацией. Откуда в ледниковом периоде могли быть сверлящие инструменты, верно? По документам, они дошли до Горловины Анабара. Это ущелье с черными скалами, на которых даже мох не растет. Группа из пяти человек начала копать… и через неделю связь прервалась.

— Ну, всякое бывает, — сказал Толик, осторожно подкидывая ветку. — Радио не вечно.

— Бывает, — согласился Калугин. — Только потом нашли лагерь. Было выделено пять вертолетов на облет местности. Рыбаки-якуты, оленеводы, охотники за пушниной, даже армейские подразделения Северной дислокации, все они искали геологов. И нашли… не самих их, а ночевку. Палатки стояли, печка топилась. Следов борьбы не было. И ни одной души. Даже собаки исчезли.

Пашка присвистнул.
— Вот-те нате, хрен в томате. Может, в город слиняли?

— Пешком по мерзлоте, без припасов, за триста километров? — съязвил Калугин. — Сомневаюсь.

Ньургун вернулся, бросил охапку сухого кустарника к костру.
— Мой слышать от стариков. Там вход в подземную реку. Кто туда спуститься, потом не выходить. Вода живая, светится. Шаман говорил: «Не тревожить дыхание земли».

Пашка захохотал, хлопнул его по плечу.
— Ой, брат, скажешь тоже! У вас, у оленеводов, и чайник заговорит на морозе.

Проводник не ответил. Глянул в темноту, где за кругом света костра снег колыхался странно, будто под ним кто-то дышал. То поднимался, то как бы сдувался, оставляя ощущения чего-то живого. Кроме якута никто этой странности не заметил. А он промолчал. Калугин протянул руку к пламени, пригрел пальцы.
— Мы идем туда, ребятки мои, где все это случилось. Не ради страхов. Ради науки. Возможно, Третьяков наткнулся не на лед, а на нечто иное, хм… на органику какую, на останки. Мамонты могли сохраниться в вечной мерзлоте в идеальном состоянии. А еще это неизвестное науке отверстие.

Сергей, молчаливый помощник, поднял голову.
— Или не отверстие вовсе, — сказал он негромко.

Калугин взглянул на него.
— Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю, — ответил Сергей. — След от пули. Ровный, точный, судя по описанию Третьякова. Несколько страниц дневника, валявшихся в палатке, подтверждали его теорию. Слишком ровная была дырка.

— А еще что тебя тревожит?

— Просто место нехорошее. И по карте, и по приборам. Там магнитные линии сходятся ровно в точке воронки.

— Вот и проверим, — сказал профессор. — На то и экспедиция.

Пашка зевнул, почесал шапку.
— Ну, раз проверим, так проверим. Только если земля загудит, я первый в санки.

Толик рассмеялся.
— Ты же радист, тебе связь держать.

— Да хоть кто! Я вам потом из тундры передам: «Здрасьте, товарищи. Не подскажете, как пройти в библиотеку?»

Дружный хохот разрядил атмосферу. Пашка умел поднять настроение, за что его, в общем-то и любили в Географическом обществе. Хотя, по правде сказать, балбес был еще тот. Но проверенный временем, надежный.

— Вьюга, ко мне! — позвал он собаку.

Огонь потрескивал, чайник шипел. Где-то вдали, за снежным барханом, коротко глухо тявкнул песец, хаски насторожились. Ньургун поднялся, прислушался, потом сел обратно, не сказав ни слова. Ночь опустилась густая, синяя. Костер уже выгорал, и искры уходили вверх, тая в небе. Ветер стал сильнее, пробирал сквозь мех и суконку. Калугин закрыл журнал, положил рядом.
— Завтра идем к Горловине, друзья. Путь длинный, тяжелый. Не останавливаться, не сворачивать. Компасы держать наготове. Ружья навскидку. Тут медведи и волки могут шалить. Провизия в санях. Ракетницы на поясе. Лиц не обмораживать. Любая пурга может возникнуть внезапно.

— А если лед треснет? — спросил Толик.

— Значит, будем первыми, кто узнает, что под ним, — ответил профессор.

Пашка перекрестился нарочито театрально.
— Вот уж не хотел я быть первым в аду, но судьба, видать, любит дураков. — Обвел всех взглядом, — теперь вопрос: кто дурак?

Показались сразу два кулака. Сергей уточнил:

— До циклона дотянем, осмотрим находку, зафиксируем, и назад. Две недели, не больше. Я так разумею, Олег Петрович?

— Так точно.

Пашка зевнул:
— Если нас раньше мамонты не съедят.

Сергей усмехнулся, делая запись в дневник: «Первый вечер. Настроение бодрое. Ветер с востока. Проводник говорит о „плохом месте“. Замечена трещина на льду у северной гряды. Проверим утром».

Ночь опустилась быстро. Собаки тихо рычали во сне. Где-то далеко, в снежной мгле, протянулся глухой звук, точно ударили по земле огромным бревном. Ньургун поднял голову, вслушался.
— Это тот, — произнес он негромко. — Под землей шевелиться. Мамонт. Или то, что остаться от черепа с дыркой.

Сон взял свое. Ближе к рассвету, Сергей проснулся от звука, будто кто-то медленно проводил ногтем по тенту. Спросонья, выглянул наружу — никого. Ветер гулял по плато, а вдалеке, у горизонта, мерцал слабый зеленоватый свет.

Утро началось без солнца. Туман стоял густой серый неподвижный, как вата. Снег не таял и не падал, просто висел в воздухе. Пашка вылез, хлопнул дверцей палатки, зевнул, протер глаза рукавицей. На ресницах висели кристаллы инея.
— С добрым утром, Арктика, мать твою, — пробормотал он.

Профессор уже сидел у костра, варил чай в котелке. Рядом Сергей делал записи в дневник: «…температура минус тридцать четыре, ветер северо-восточный, видимость триста метров.
Анатолий проверял „Бураны“, заводил по очереди, слушал моторы, стучал ключом по бакам. Ньургун стоял чуть в стороне, спрятав руки в меховые рукавицы, и смотрел на север.
— Сегодня идти ровно. Земля тихая, ветер не добрый.
— Мы пройдем двадцать километров, встанем у сопки, — ответил Калугин, не поднимая головы от журнала. — Там и место для раскопа выберем.

— Мой знать то место, — кивнул проводник. — Старый шаманы говорить, под сопкой живет дух камня. Не тревожить.

Пашка хмыкнул.
— Ты не понимать, тундра ты оленеводская. Значит, место интересное. Туда и рванем.

Дорога заняла почти весь день. «Бураны» шли один за другим, оставляя за собой две тонкие линии гусениц, быстро засыпаемые снегом. Хаски Вьюга и Рой бежали рядом, то исчезая в белой мгле, то вновь появляясь из нее с обмерзшими мордами. Тундра простиралась от края до края, как ледяное море. Иногда попадались каменные выступы, схожие с голыми костями древних холмов. Пашка ловил ветер лицом, подпевая себе под нос, пока не простудил язык.
— Эй, прох-фессор, а если тут вдруг нефть, золото и черти? Кому премию дадут? — крикнул он через шум мотора.

Калугин, сидевший в санях позади, ответил в микрофон рации:
— Если черти, то явно тебе. У тебя с ними общий язык.

Братья переглянулись, засмеявшись. Ньургун не улыбался. Смотрел все время вперед, в белое марево. К вечеру добрались до сопки. Высота была невелика, но склон шел каменистый, серый, местами торчали валуны. На южной стороне виднелись черные отверстия, как будто ветром выбитые пещеры. Пашка первым спрыгнул с саней.
— Вот она, археология, мать наука, — присвистнул он. — Ветер, снег и сто тонн непонятно чего.

Ньургун подошел к одному из камней, коснулся перчаткой.
— Старый место. Очень старый, однако.

— У тебя все старый, — хохотнул Пашка. — Хоть мамонт, хоть шаман, хоть даже твой стадо оленей. — И передразнил. — Однако.

Профессор осмотрелся.
— Здесь встанем. Утром начнем раскоп.

К вечеру ветер стих. Поставили обе палатки в низине, натянули тент, развели костер. Собаки легли у огня, поджав лапы. Снег вокруг посинел, небо темнело быстро. В воздухе витал запах дыма, жира, мороза. Покрутив напрасно верньер настройки рации, Пашка сел у костра, грея руки.

— Не берет? — озабоченно спросил Сергей.

— Не-а. Второй день глухота. Статика, помехи. Мы как в яйце страуса. Снаружи скорлупа не пускает.

— Почему именно страуса?

— А кого? Не свои же яйца «фаберже» предлагать. — Гоготнул он не к месту. — А ну-кась, Ньургун, расскажи сказку. Все говоришь: старое место — старое место. А чё тут было-то?
— Было, — ответил тот коротко.

Профессор оторвал взгляд от карты.
— Пусть говорит. Нам это тоже интересно.

Проводник долго молчал. Потом начал:
— Мой дед шаман быть давно, еще я не родиться. А отец учить меня слушать ветер, видеть под землей. Говорить, здесь когда-то быть земля, где солнце не падать. Всегда день. Люди там жить, белые, низкие, сильные. Они дружить с солнцем. Но потом солнце устало, ушло под землю. Люди уйти за ним. Там и остаться.

Пашка засмеялся:
— Ага, вот тебе и подземная электростанция.

Ньургун не обратил внимания.
— Мой дед звать их Хипир-Буруйа. Солнце-люди. Греки потом писать про них, но греки все переворачивать.

Пашка округлил глаза, ошалевший.

— Т-ты… эт-то… откеда про греков-то знаешь? У тебя ж два класса в тундре, олень недалекий.

— Мой техникум кончать в Норильск, — нисколько не обиделся проводник, привыкший к Пашкиным шуткам.

Калугин поднял глаза.
— Греки… хм. Гиперборея… Так ты о ней говоришь? Греки писали об этой исчезнувшей цивилизации, верно.

Проводник кивнул.
— Вы знать это слово. Но шаманы знать его раньше. У нас это земля света, что умерла. Там нет теней. Кто идти туда, не возвращаться назад.

Сергей записал в дневник:
«Ньургун рассказал легенду о Хипир-Буруйа — „стране солнца под землей“. Мифологический мотив совпадает с древнегреческим понятием Гипербореи. Профессор заинтересовался. Пашка отшучивается, но проводник говорит серьезно. Признаюсь, ночью это место производит странное впечатление. Кажется камни точно дышат вместе с нами. Не иначе, живые».

Костер потрескивал. Пламя отражалось в металлических кружках. Пашка протянул руку к огню, заржал:
— Ну, если солнце живет под землей, значит, тепло нам гарантировано. Хочу вниз. Толян, ты со мной?

— Сдурел что ли? — отшатнулся Толик, покрутив пальцем у виска.

Ньургун посмотрел на обоих пристально.
— Солнце не давать тепло мертвым.

Наступила тишина. Только ветер прошел по склону, будто кто-то невидимый вздохнул над ними огромными легкими своего организма. Олег Петрович медленно отложил карту.
— Все равно нам завтра копать там. Вот и посмотрим. До вертолета еще две недели.

Сергей закрыл дневник, глянул на брата. Анатолий пожал плечами:
— Мы сюда не легенды собирать пришли. Будем копать.

Ночь была длинная, полная треска льда, редких звуков, будто камни разговаривали между собой под снегом. Как выразился потом Пашка-радист: «Живые, бляха-муха…»