Ужастик

Вот ответьте откровенно каждый сам себе. Когда вы затеваете стройку загородного дома, и неважно дачи, или места будущего основного места проживания, задумываетесь ли, на каком месте будет он стоять? Много ли вы роетесь в архивах, в поисках документов, что находилось на этом месте до вас? Конечно же, нет. Вы покупаете участок только потому, что там прекрасные виды, лес, река, или озеро рядом, город в пяти минутах езды, со всей необходимой инфраструктурой, позволяющей комфортно жить.

Я тоже не задумываясь купил себе участок на берегу реки. Именно на самом берегу, практически на самой грани водоохранной зоны. Вокруг сосновый бор, с этим восхитительным, горьковатым запахом хвои, с наглыми, прикормленными соседями белками, выпрашивающими лакомство, с гнездом филина, «ухающего» по ночам, с соловьями на зорьке. Рай, после шумного и пыльного города, к которому вела песчаная, грунтовая дорога. Семь минут, и ты на работе, семь минут в обратную сторону и ты снова в сосновой сказке.

Зовут меня Михаил, мне тридцать два года, был женат, но развёлся, не сошлись характерами после трёх лет совместного проедания моей плеши. Детей нет, алиментов не плачу, живу в своё удовольствие. Подумываю ещё разок вскорости наступить на грабли, называемые браком. Есть кандидатура в новые жёны, красивая женщина с царственным именем Тамара, добрая, ласковая, заботливая, во всяком случае пока невеста, что дальше будет, жизнь покажет.

Именно по случаю запланированного бракосочетания, я и затеял стройку. Свой дом лучше, чем самая благоустроенная квартира. Чистый воздух, простор. Нам с женой, и будущим деткам, а мы их планируем двоих, одно удовольствие будет жить на природе.

Нанял бригаду строителей. И те в течение года поставили мне кирпичный, двухэтажный особняк, крытый металлочерепицей зелёного цвета, и бревенчатую баньку поближе к реке.

Попариться я люблю, это вам не ванная и не душ, это целое таинство дубового, или берёзового веника да раскалённого пара, пробирающего да самых внутренностей, а потом в речку. Да после такой помывки дышать начинаешь по-новому, да что там дышать, жить по-новому начинаешь.

Но рассказ мой не об этом.

Началось всё ночью, после приёмки у строителей работ. Нет, сдали мне они, естественно объект не ночью, а конечно же, днём, просто я задержался, заночевать в новостройке решил. Захотелось баньку обновить, первым парком, пивка попить на вечерней зорьке, на балконе. Да, да, у меня и балкон в особняке имеется, специально для такой вот пивной медитации и построенный.

Пару бутылочек пригубил на ход ноги, для полноты ощущений, и мыться отправился.

Ещё в баньке заподозрил неладное. Пар какой-то чересчур уж густой, и тиной от него попахивает. Температура под сто двадцать, а полки холодные. Странно всё это, но я я-то человек современный, образованный, во всякую там чертовщину не верю, вот и махнул рукой на несуразицу. Мало ли что померещится. Устал, наверно за день. Как не приятно въезжать в новый дом, а всё равно нервотрёпка, да ещё и строители требовали доплатить. Ездить им, видите ли, было далеко, на бензин потратились, ну я их носом в контракт, и взашей, вон с моего участка. Обиделись мужики, конечно, ну да мне-то какое дело, я свою часть договора честно выполнил, оплатил работу в полном объёме.

Сижу, значит, на балконе, передо мной столик, всё как положено: водочка, закусочка, огурчики там, шпротики, хлебушек. Пивко тёмное потягиваю, люблю я тёмное, из узкого горлышка бутылки, под окушок вяленый, расслабился после баньки, блаженствую, на реку любуюсь, а она широкая. Солнце садится прямо в воду, и по ряби свет от него к берегу, и рыба плещется, и филин ухает… Красотища! На мне халат белый, бархатный, и больше ничего, подо мной кресло-качалка поскрипывает, чувствую себя этаким барином в собственном поместье.

Откуда эта бабка появилась не пойму. Скоро уж совсем стемнеет, а она из лесу выходит, напротив балкона становится и смотрит на меня пронзительно. Худющая, высокая, в сером платье до земли, больше на рясу монашескую похожем, ног не видно, волосы, распущенные седые, длинные, ниже плеч, нос прямой, узкий, как у цапли, глазки маленькие, злобные, губы узкие, в ниточку сжаты. Смотрит и молчит.

- Чего надо? — Говорю ей. — Я по вечерам не подаю. Проваливай в свою берлогу, Яга.

Она улыбнулась губу верхнюю приподняв, словно пес ощерилось и сейчас в драку кинется. Мне как-то сразу нехорошо стало. Озноб по спине пробежал, и подмышки вспотели. Зубов нет, одни дёсны, а дальше провал чёрный, даже языка не видно.

- Что же ты касатик, учудил такое непотребное, — прокаркала старуха, и от голоса её мне ещё сильнее поплохело, — птица есть такая, что по ночам голосом человеческим хохочет, не помню, как называется? Вот и у этой ведьмы голос похож был на эту жуть ночную. - Тута ведь Мара-татя упокойное место. Что же ты недотёпа его косточки проклятые богами и людьми потревожил? Зло в мир выпустил.

- Ты чего, старая? С дуба рухнула, или из психушки сбежала, — разозлился я не столько на сумасшедшую бабку, сколько на свой липкий страх, внезапно поселившийся в душе. - Проваливай, Карга, пока полицию не позвал.

- Грубиян, — фыркнула старуха. — Ну-ка, негодник, спущайся от тедова немедля, и давай с тобой непотребство, тобою намаранное исправлять, пока ещё дух Мара-татя не воплотился и на свет не выполз.

Я было уже, и рот раскрыл, чтобы эту ведьму сумасшедшую матами послать, куда ей положено, да только в этот момент солнце в реку нырнуло, а на небе луна взошла, да ещё такая огромная, и цветом кроваво-красная. Я аж глаза закрыл от неожиданности, а как открыл, так едва от страху не заорал, да и не оконфузился с пива-то выпитого. Сквозь бабку луну видно, словно через занавеску тюлевую, где вместо ниток, кости да вены видны.

- Чего рот-то раззявил, болезный, спущайся говорю, а то сама к тебе поднимуся! — Никак не унималась бабка, а я потной спиной к креслу прилип, покачиваюсь, скриплю полозьями по полу, а с места двинуться не могу. В голове одна только мысль; «Бежать», — да только ноги-то приросли.

- Утомил ты меня, касатик, — прокаркала старуха после недолгого ожидания и полетела. Точно говорю полетела, с места мне не сойти, хотя и так не сойти. От земли оторвалась, и ко мне на балкон, медленно так полетела. Платье на ветру развивается, волосы шевелятся, носом фыркает, губами причмокивает, что-то бормочет и летит, а я ору. Голос у меня быстро прорезался, едва она от травки оторвалась, так сразу и прорезался, да ещё такой звонкий, я и не знал, что так орать умею.

Я ору, а она подлетает, рядом опускается и «бумс» мне по лбу кулаком, я тут же и замолк. Сижу, глазами лупаю, ничего сказать не могу. Едва рот открываю, а оттуда ор вырывается. Она мне по лбу кулаком «бумс», я замолкаю, чуток посижу и снова в крик, и снова «бумс», минут десять в такую морзянку играли, пока ей не надоело.

- Что же ты такой шумный-то, касатик, — после очередного «бумса», нахмурилась бабка. — Надо тебя валериана-корнем накормить, — и достаёт откуда-то из-под полы, боюсь даже представить откуда, корень здоровенный такой, на неприличный орган похожий, с кусками прилипшей к нему глины, из которой червяк дождевой торчит.

Я в крик, а она мне этот корень в рот, и «бумс» вновь полбу, у меня челюсти сразу так и сжались. Чувствую, как на зубах глина заскрипела, а по пищеводу тот самый червяк к желудку пополз. Орать сразу расхотелось, а захотелось два пальца в рот да склонится над унитазом, да где его, унитаз-то этот на балконе возьмёшь. Пришлось под барабанные «бумы» в лоб, дожёвывать и глотать. В желудке заурчало, забулькало, вниз куда-то бросилось и вдруг по телу растеклось таким блаженством и покоем, что ещё этим корешком почавкать захотелось.

- Хватит, — прокаркала ехидно бака. — Вот уж утроба ненасытная. Будя с тебя, а то в морковку превратишься. Поднимайся да пошли в погреб, косточки Мара-татя искать. Времечка у нас мало осталось. Как луна в силу войдёт, так нам с тобой его не одолеть будет. Силушка в нём тёмная проснётся, а с этой силушкой он непобедимым сделается, в прошлый-то раз-то его всей нечистью лесной в склеп загоняли, так он лешему три ребра сломал, а кикиморе ногу в лодыжке, и нос свернул. Поднимайся говорю, пентюх ленивый!

Я ногой осторожно пол пощупал, мало-ли. Ущипнул себя на всякий случай, вдруг уснул после баньки да под пиво. Нет, не сплю, настоящая бабка передо мной стоит не рассеивается, смотрит ехидно и ждёт. Поднялся я аккуратненько, и тут бабка, как заржёт:

- Ты бы прикрыл срамоту-то, смотреть на тебя дюже неудобно, — и пальцем мне пониже пуза тыкает.

Я глянул, а халат-то мой лужицей зелёной на пол с тела стёк, и я в чём мать родила, остался. Стыдно стало, хоть под землю проваливайся. А бабка ржёт как лошадь, разглядывает меня с явно недобрыми намерениями и пальцем тычет.

- Надо же как корешок-то подействовал, не ожидала я такого непотребства от него, — хохочет дура старая и глазками стреляет, туда, куда стрелять не положено. - У тебя одёжка приличная есть, а то срамно голому-то на сечу смертную идти?

- Какая ещё сеча? - Наконец, заговорил я. — Ты вообще кто такая, и причём тут мой дом.

- Так, Варвара я, хранительница леса, а дом твой на месте усыпальницы Мары-татя поставлен, дух его потревожил. Шевелится уже окаянный тать начал, упокаивать заново надо, а то вылезет.

- А может, само рассосётся? — Начало доходить до меня, что встрял в неприятности.

- Быстрее рассосётся то, что ты ладошками прикрываешь, а Мара вот-вот выползет и лютовать начнёт. — Разозлилась старуха. — Ежели одеть более нечего, то так иди, я привыкшая, только меч возьми и щит.

- Где же я тебе меч-то возьму, дура старая, — тоже разозлился я. — Мечи теперь только в музее добыть можно.

- Ах беда, беда! Что же делать-то теперича? — Запричитала Варвара. - Богатырь убогий, меча нет, Мара вот-вот вползет, а у меня и корешок последний этот недотёпа сожрал. Да прикрой срамоту-то ты чем-нибудь, моделя ты стриптизно-непризнанная! — Она вдруг замерла и посмотрела мне в глаза. — Пошли к печи домового кликнем, он найдёт оружие, у этих куркулей всегда в закромах что-нибудь припрятано.

- Дура! У меня нет печи, у меня газовый котел, - огрызнулся я. — Не в средневековье живем, двадцать первый век на дворе, и домовой твой анахронизм. Нет никаких домовых.

- Сам ты хинизм, а Федька у печи всегда живет, там ему теплее и яйца, ворованные есть, где спеч. — Пнула меня бабка. — Веди к котлу своему немедля, времени у нас совсем не осталось, чую скребётся ужо Мара-тать в стены склепа, подкоп копает.

Пинок по голой заднице деревянной ногой подействовал на меня взбодряюще и я шустро скатился со второго этажа в подвал, успев, правда, по дороге, ухватить с кровати трусы. Одеть, правда не успел и ввалился в помещение с газовым котлом, размахивая нижним бельём как флагом.

- Федька! — Заорала старуха так, что у меня уши заложило. — Откликнись, негодник! Беда у нас!

- Чего орёшь? — Материализовался на полу зевающий мужичок ростом чуть ниже моего пояса. Обернулся ко мне, увидел наготу, вздрогнул, скривился. — Вот же непотребство какое, — Сплюнул с отвращением, и тут же запрыгнул на полку, где я в своё время собирался хранить инструмент, который ещё предстояло купить, и уселся там, болтая ногами.

Роста, как я уже говорил, он был маленького, но с большой головой, в зимней шапке, прикрывающей лысину, широкоплечий, в красной косоворотке, синих шароварах и чёрных лакированных сапожках. Лицом серый, с толстым картофельным носом, с зелёными глазами без бровей и ресниц, и ртом, с одним-единственным непомерно большим жёлтым зубом, торчащим чуть вперёд из пухлых сарделек губ.

- Мара-тать зашевелился, вот-вот выползет. Меч богатырю надобен! — Завопила старуха голосом сирены скорой помощи.

- Вот же беда, — спрыгнул на пол мужичок и забегал, туда-сюда припрыгивая на ходу.— А где богатырь-то?

- Ты глазёнки-то разуй, — возмутилась Варвара, — перед тобой он стоит, богатырь-то наш. Вона, как его силушкой распёрло, аж доспехи все полопались, да на землю опали, листьями кленовыми осенними.

- Трусы одень, богатырь, — зло стрельнул на меня глазами домовой. — Дам я тебе меч, ты только не порежься, и щит дам, будет за что со страху спрятаться. Ох беда-беда, — завздыхал он и полез под котёл. - Измельчала земля наша богатырями, уж на сечу смертную немощь посылать приходится. Ты бы завещание, что ли, оставил болезный, пока чуток времени-то есть. — Он вылез обратно и протянул мне ржавый кухонный нож и алюминиевую крышку от кастрюли. — Володей, оружием богатырским, от души отрываю.

- Самого Илюши сбруя-то, — восхищённо воскликнула бабка. — Ну теперича и переживать нечего. Одолеем супостата. Пущай вылезает.

Супостат ждать себя не заставил. Пол зашевелился, волной пошёл. По стенам трещины побежали. Жуткий гул начал наполнять помещение и запах сортира в нос ударил. Надеюсь это не я такой силой налился.

Гул всё громче, запах сильнее и вдруг: «Пук», — тихонечко так. Дыра в полу появилась, а оттуда паук. Здоровенный такой, мохнатый, на меня глазками злобными красными зыркает, сейчас в атаку бросится.

- Бей! — Взревели одновременно бабка с мужичком. Я размахнулся мечом, поднатужился, для увеличения силы удара ногой топнул, ну и раздавил нечаянно пяткой мохнатого супостата.

Мир тут же закрутился перед глазами, брызнул ярким светом, потемнел и погас.

Глаза открываю, рукой меч щупаю, вдруг еще сражаться придется. Нет ни меча, ни бабки ни домового. Лежу один на бетонном полу, без трусов, которые чуть поодаль, на котле газовом висят, а под ногой у меня пятно от супостата раздавленного, коричневое, зловонное осталось, к пятке прилипло.

Вот так и победил я Мару-татя. Как есть победил. Дом правда продал потом, в квартиру переселился. Там, конечно, воздух ни такой свежий и реки нет, но за то и нечисть не водится.

Спокойнее там.